23 мая, среда. Пришлось ехать в больницу на метро и рано, поэтому день показался огромным. Больных еще не кормили. Слава Богу, температуры сегодня нет, и вчера она была почти в норме. Заставил В.С. сесть, и сидела она довольно долго - значит, силы прибывают. Ходил разговаривать с Натальей (Надеждой) Ивановной, заведующей отделением. Вернулся и на волевом усилии заставил В.С. подняться и сделать с десяток шагов - до двери в коридор и обратно. Во время кормления обратил внимание, что аппетит тоже усилился. Ну что же, будем закреплять вчерашние успехи: сама возле раковины помыла руки, потом сама почистила зубы. Все время я ее ругал: что ты ведешь себя, как старуха! Вот тебе расческа, причесывайся сама, сама. И тут у меня возник смелый план. Дежурила как раз Люся, довольно милая, сговорчивая и чуть искусственно ласковая нянечка. Я решил, что В.С. надо помыть голову. Люся притащила "свой" шампунь, а потом ее "задействовали" везти какого-то старика на четвертый этаж и, подождав минут десять, я сам вымыл В.С. голову над раковиной. После достал из тумбочки ее крем и чуть смазал лицо. Изволь теперь, говорю, каждый раз так за собой следить.
На обратном пути, была не была, заехал в баню. На даче не парился уже месяца два, кости истомились. В бане в принципе все знакомо, но сильно повысили цены. У дежурной взял тапочки, простыню и сдал на хранение документы. С собой в раздевалку прихватил и второй том Кюстина: буду, как в молодости, читать между заходами, чтобы не частить с парилкой. Вот так у меня раньше, лет в тридцать пять, очень хорошо писалось - и публицистика, и проза. Фраза, абзац медленно обдумывались, а потом все говорили, что Есин, дескать, пишет одним махом.
Кюстин - это особая статья, читаю, отмечаю страницы, потом сделаю выписки. Каждый работает, как может. Жаль, что в эти выписки заглядываю реже, чем следует. Каждое такое возвращение к прочитанному тексту очень будоражит сознание, заставляет вновь погружаться в атмосферу напряжения собственной диалогической мысли, которая сопутствует чтению. Сейчас, когда прошел практически последний семинар и обязательного чтения стало меньше, я Кюстина читаю и в метро. Он, конечно, западник, но ему нравятся русские. Он даже как-то отдельно вычленяет, именно исконно славянский тип. У настоящих русских есть нечто особенное в умонастроении , в выражении лица и в манерах. Походка у них легкая, и все движения высказывают незаурядность натуры. Глаза у них глубоко посаженные, прорисованные в форме удлиненного овала; во взгляде почти у всех есть отличительная черта, придающая лицу выражение лукавой чувствительности. Греки на своем языке называли их "сиромедами", что означает "ящероглазые"; отсюда произошло латинское слово "сарматы".
Кстати, именно в этот раз почему-то возникла еще одна идея, связанная с формой изложения. Может быть, некий студент или студентка пишет курсовую по Кюстину и удивляется, как полуторавековой текст точно ложится на сегодняшний день. В защиту Кюстина. Надо, кстати, прочесть отзывы на эту книгу Герцена.
Ну, да ладно, не затем я вписываю в дневник сюжет о бане. В недавнем разговоре со мною Апенченко недаром сказал, что, конечно, это не только дневник, но и роман. А разве я это скрываю, я об этом даже и писал, вернее первым сказал это о своих дневниках - роман совпадений и дней. Так вот, когда я расплачивался с дежурной, она посчитала так: 160 рублей тапочки, простыня и хранение плюс 30 за то, что вы на десять минут задержались. Побойся Бога, дорогая, сказал я, какие там десять минут. Я давно уже смекнул, что и тапочки, и "хранение", и, может быть, эта сдаваемая на прокат без единого квитка или чека простыня - все это самодеятельность персонала. И тут, наверное от обиды, у не очень молодой дежурной вырвалось сокровенное: "Берете вы простынь или не берете, а с каждого билета я должна начальству отдать 50 рублей". Не хочется нажимать, но, похоже, коррупция, действительно, разъела все государство.
У метро "Бабушкинское" на столбе висит объявление: "Сдам комнату. КАВКАЗ не рассматривается". Это, естественно, не национализм, который, в принципе, русским не свойственен. Это уже современный бытовой опыт от столкновения с джигитами. Кому-то не заплатили, тайно съехав, где-то не спускали за собой унитаз, полагая, что и так хорошо, где-то поговорили по междугороднему и не признались. С русскими это, конечно, тоже может случиться, но свое, конечно, не так пахнет.
Последнее время я стал слушать "Эхо Москвы", получилось это случайно, хотя В.С. давно слушает по своему маленькому приемничку именно эту станцию. Вскоре я понял, что "Маяк", при всей его, казалось, крутизне, это, конечно, ангажированный голос власти. "Эхо" сегодня рассказывало о коррупции, которая пронизала все стороны нашей жизни. Мне бы надо записывать, кто говорит, но какая бездна в России замечательно умных и наблюдательных людей. Власть, конечно, знает, как к ней относится население, но она отчетливо представляет, насколь велико терпение русского народа.
Приехал домой, вынул из почтового ящика газеты, мечтая о грибном супе, которого у меня в холодильнике большая кастрюля. Пока грел, начал с "Литературки", но статьи покойного Петра Алексеевича Николаева, написанной еще в прошлом году о литинститутском издании моих дневников, нет как нет. Лене Колпакову об этом уже давно не напоминаю, но сам довольно паскудно по этому поводу думаю. Да, уже не ректор, у газеты и у друзей теперь другие приоритеты.
На этот раз номер газеты, кажется, интересный. Вечером прочту первым делом статью Ии Савиной. Огромный материал, на полосу, Ф.Ф. Кузнецова, опять про Шолохова. Суп доел, газета в хлебных крошках на столе. Надо во что-то парадное себя одевать: в 4.30. начнется очередное заседание клуба Н.И. Рыжкова, к которым я привык настолько, что заменить удовольствие от них мне уже нечем. Если поначалу клуб покорил меня престижным своим характером, то теперь, и уже давно, я вижу в нем другое: необходимую составляющую моей духовной жизни.
На этот раз в повестке доклад директора ФИАНа им. П.М. Лебедева Геннадия Андреевича Месяца, он же и вице-президент Академии. К счастью, это еще и рядом - на Ленинском, дом 53, почти напротив универмага "Москва". Для людей моего поколения ФИАН был так же загадочен и так же закрыт и секретен, как КГБ. Впрочем, в самом начале "перестройки" я с группой писателей побывал на Лубянке, и даже в кабинете председателя. Правда, тогда писатели еще что-то стоили. Но сменим оптику.
И вот сытый, довольный, умиротворенный я уже дома. После заседания и всех разговоров теперь записываю увиденное и услышанное. Это невероятно трудно. Как сложить впечатления от гениальной игры актеров? Начну с привычного для меня - с хорошей кормежки, академической, якобы простой: стейк из красной рыбы с соусом, где плавали звездочки красной икры; вино красное и белое - я, правда, был за рулем, выпендрился, мог бы проехать три остановки на троллейбусе - французское марочное, "Маркиз Александр" в моем переводе. Еда подавалась в том же роскошном, с колоннами, парадном зале, где проходило заседание. Кого только этот зал не видел, чьи голоса не звучали под этими сводами!
ФИАН - одно из самых престижных научных заведений мира. На стене парадного холла семь написанных маслом портретов - лауреаты Нобелевской премии. У портрета Сахарова бывший директор ФИАНа Ю.М. Александров - Месяц директорствует только три года - рассказывал, как Сахаров попал в знаменитый проект по теоретическому воссозданию атомной бомбы. Он был аспирантом Тамма и нуждался в жилплощади. Его вызвал Вавилов: хочешь получить комнату, поезжай в группу Арзамаса-16. Еще эпизод - по дороге на работу молодой Сахаров покупал батон и бутылку кефира и, когда потом на доске писал и писал мелом формулы, отламывал от батона, запивая кефиром.
Другим аспектом "свободной дискуссии" у портретов были какие-то ценные для меня штрихи об Академии и институте. Например, о давлении на Академию, чтобы она исключила из своих рядов Сахарова в период его ссылки в Горький. Нет, не получилось, академики, не в пример сегодняшним дням, держались. Вспомнили единственный случай исключения из академии: Эйзенштейна во время прихода к власти Гитлера. Сахаров остался и академиком и сотрудником ФИАНа, работающим в Горьком. К нему туда на консультации ездили аспиранты.
Меня обожгла мысль одного из выступающих после доклада: именно изобретение советскими учеными атомной бомбы позволило миру сохранить свою стабильность и чуть ли не шестьдесят лет жить без войны. Опять вспомнил реплику Н.И. Рыжкова. "Мне железная леди, госпожа Тетчер, говорила, когда я начинал разговоры о ядерном разоружении: вы ошибаетесь, господин Рыжков, - это оружие сдерживания, позволяющее нам сохранять мир". Н.И. говорил это, явно только теперь понимая доводы новой баронессы.
Итак, со стороны Ленинского проспекта сначала роскошная металлическая решетка, потом невысокий дом с колоннами. Мой Кюстин злобствует по поводу античных колонн в России, но он не прав. Иногда это получается неплохо. Итак, колонны, потом под портиком тяжелая, уходящая к потолку дверь. Ворота-трои. На третьем этаже - парадный, почти квадратный зал с четырьмя опять огромными колоннами по каждой стороне. Все парадно блестит. Высокие светильники и люстры в имперском стиле, почти как раньше в ЦК или в берлинской рейхсканцелярии. Здание, для которого летом кондиционеры не нужны. За этим домом в огромном парке корпуса лабораторий и мастерских. После заседания, спускаясь не на лифте, а по лестнице, я заглянул в одно из окон. Бросился в глаза обломанный карниз на соседнем, во дворе, здании. Правда, идет ремонт. Проект, оказывается, принадлежал академику Щусеву. Но академик, по словам специалистов, слукавил - это почти ремейк Академии наук в Афинах.
Говорили в двух направлениях. О том, что сделано этим знаменитым институтом, и о его истории. История начинается почти одновременно с историей Академии наук, с Петра Первого. И много говорили о бедственном положении сегодняшней науки. В частности, о стремлении власти отказаться от наработанного, о противостоянии Академии и правительства. Наука уже лишилась отраслевых институтов, сейчас есть попытка убрать определенное число академических. У нашей власти ощущение, что надо сделать, как в Америке, где, действительно, наука сосредоточивается на университетских кафедрах. Но там другой образ жизни и по-другому выстроенная традиция. Минфин требует - это мне знакомо, потому что и в творчестве я встречался с этим безумием - перспективного планирования, какие деньги подо что и под какие результаты. Здесь Месяц точно сказал, что результаты в науке вещь часто случайная - Менделеев "увидел" свою таблицу во сне. Эффект радиации открыл фотограф. Науке, как творчеству, нужны условия и свободы. Правительство этого понять, по определению, не может. Кстати, когда во время ужина наш доблестный Михаил Иванович "выдернул" меня на тост, я говорил о том, что даже цари интуитивно понимали, как это важно - наука, Академия. Привел, примеры не только с Петром, но и со скоростным строительством при Елизавете Петровне химической лаборатории для Ломоносова. Но к такому остервенелому отношению к Академии, когда она практически лишилась автономии, приложили руку и просто академические недоброжелатели. Здесь играет свою скрипку министр Фурсенко, который дотошно выполняет требования Кудрина и Грефа. Но он, оказывается, в свое время был выдворен из института Алферова и мечтал его разделить. Почему же у этого бесцветного человека такая карьера? Этот питерец - просто сосед Путина по даче. Данные эти я, старый сплетник, собрал во время перерыва, как говорится, в кулуарах. Кстати, в своем выступлении Н.И. Рыжков попенял академикам за то, что они так быстро сдались. Теперь не только финансами Академии распоряжаются бухгалтера из Минфина, но и ею избранного президента утверждает президент страны. Петр Первый Академию по примеру европейских стран сделал самоуправляемой. Самодержавие за работой.
На выходе из института обменялись подарками с А.А. Степанцом: мне он, только что вернувшийся с Украины, преподнес тамошний "наркотик" - переложенный пергаментом ломтик сала, я ему - "Дневники": Клара Лучко, чьи фотографии в книге, тетка его жены.
Свободное копирование
