6 октября, среда. Надо бы развить и прописать мое страстное стремление с самого раннего возраста попасть в Грецию. Этот мир заворожил и заколдовал меня с 3-го или 4-го класса. Все же школа моего детства была другой школой. Правда, даже мысль о том, что я могу попасть в Грецию, меня не посещала. Это было невозможно, любовь поэтому была платонической, безысходной. Тогда же в школе книга "Боги, гробницы, ученые" -- это мое чтение, после университет с латынью и античной литературой, а до него -- публичная лекция профессора Радцига. Я еще мальчиком попадаю на публичную лекцию в Коммунистическую -- ранее Богословскую (а как она называется ныне?) -- аудиторию. Целая библиотека античных авторов, собранная у меня дома. Но самое удивительное -- долго и много я путешествовал по свету, где я только не был, даже как бы подошел совсем близко -- был на Кипре десять лет назад, но это какая-то цивилизованная, английская Греция. И вот, наконец, легендарный Крит!
Утром, несмотря на плохую, облачную погоду, принялся купаться. О, волна, поднятая Посейдоном! Эгейское, Критское, как здесь называют море, почему-то производит на меня особое, таинственное впечатление. Может быть, это отголоски все того же, прочитанного ранее, романа "Тезей". Я купался в Черном, в Красном, в Средиземном море, на Кипре, в Испании, в Балтийском море в Дании, в Балтийском в Эстонии, на Кубе, в Анголе, на Курилах и пр. и пр. Но впервые я почувствовал стиль и мощь океана, когда был в Анголе, и здесь, на Крите, море кажется мне абсолютно живым. Что в нем особенного, не знаю. Оно не злое, не ласковое, не тревожное, оно живое, и не потому, что волны бьют в берег, а потому, что внутри него что-то разумное и как бы человеческое. Здесь я отчетливо понял, почему миф о Посейдоне возник в этих местах. Я могу себе представить, что морской царь, обвешанный мидиями, живет, как вечный, разумный дух этих живых пучин.
Сразу же после завтрака, где я опять переел, хотя и стараюсь не есть мяса и лишнего, но жалко, деньги плачены, отправились в Ираклион, чтобы посмотреть Кносский дворец. Это полчаса на автобусе от нашей Аги Пелагии, до города. Замечательно и легко приехали, но на автобусной станции, которая находится в центре города, узнали -- дворец закрыт. Я даже немножко обрадовался, потому что люблю отодвигать свои разнообразные мечтания, это в какой-то мере гарантия того, что не умру так быстро. Кто же умирает, покуда не исполнятся все его желания!
Но иногда следует пускаться по течению жизни. Прошлый раз торопились в музей, поэтому и не посмотрели венецианскую крепость, лишь снаружи, внешний вид. Вход в крепость стоит 3 евро -- вход в мир Отелло. Все это довольно хорошо отреставрировано и внешне довольно точно повторяет генуэзскую крепость в Крыму, на фоне квадратных зубцов стен которой происходило все действие фильма, да и, вероятно, роман самого Бондарчука с обольстительной и молодой тогда Скобцевой.
Здесь есть казематы, переходы, световые люки-колодцы, ведущие из подземелья наверх. В своем воображении я старался заселить эту крепость. Караульные на стенах, дозорные, жаровня, чтобы в любой момент можно было запалить огонь фитилем, домик коменданта на крыше. Роскошная венецианка, носовой платок, вышитый земляничными листьями. В инженерном смысле это очень продуманное сооружение. Можно представить себе, как по крутому пандусу наверх, на стены вытаскивают тяжелые пушки, представлял себе, где жили солдаты, а где -- в отдельном домике, наподобие пентхауса на крышах небоскребов -- комендант и его жена-венецианка. Очень интересно, хотя ходить взад и вперед по крутым ступеням не так-то легко.
Надо было возвращаться в отель, купаться, лежать на пляже -- оплачено. Но я еще не представлял себе нового и случайного подарка судьбы. Вот что значит внимательно читать путеводители! Как же тесен мир! Оказывается, отсюда недалеко не только от Мадрида (музей Прадо) до Толедо (музей Эль Греко), но и от деревушки Фоделе (здесь Эль Греко родился) до Рима, а потом и до Эскуриала, где жили заказчики. Теперь я везде побывал.
Идея возникла у Юры, который как художник многое, относящееся к его профессии, держит в памяти. Он эту деревушку высмотрел в путеводителе и все обсчитал: она от нашей Агиа-Пелагии по шоссе километрах в пяти. А там надо еще идти около трех километров вверх по течению реки, в глубь долины. Махнули прямо из Ираклиона. Почему-то мне кажется, что именно это небольшое путешествие я запомню, как никакой другой эпизод на Крите.
Пропускаю привычный и роскошный автобус, остановку на дороге, не стану описывать и путь обратно, когда на другом автобусе мы доехали до обозначения на дороге Агиа-Пелагия, автобус пошел дальше в Ираклион, а мы пешком по серпантину долго, разглядывая по пути чужие дома, бухту, оливковые рощи, сады, огороды, потихонечку спускались к своему отелю. Но это потом, на обратном пути. Пока главное во всей этой эскападе -- медленное движение шагом по пустому деревенскому шоссе. Иногда обгоняли машины. Невероятная тишина, тянущиеся одна за другой апельсиновые рощи, гранатовые сады, бесконечные, обрамляющие дорогу, оливковые деревья. Асфальт в масляных пятнах от перезревших ягод. Чужую страну надо изучать только так, чтобы боль в мышцах становилась частью впечатлений. Боль в ногах иногда говорит больше, чем жадный взгляд. Мы отвлекаемся от медленной панорамы, когда видим каждый листочек, надорванный от перезрелости плод и тропинку муравьев рядом с шоссе. Слева от шоссе на крутых, почти отвесных склонах паслись козы. Ботало вожака слышалось отчетливо и звонко. Один из надтреснутых плодов, перегнувшись через проволочную ограду, я сорвал, на всякий случай оглядевшись. Никого. Ох, эта русская страсть к тому, что плохо висит! Это был огромный розовый гранат. Плод такого вкуса я не ел никогда. Откуда у меня такого рода жадность?
Удивляясь сочному изобилию края, я скоро заметил, что весь склон, спускающийся уступом к более темной полосе зелени -- к ручью или реке, опутан тяжелыми пластмассовыми шлангами -- бурная растительность и стабильность урожая поддерживаются, ну, скажем так, прилежанием. Потом стали появляться другие признаки незаметного прилежания: аккуратно обрезанные белые пеньки, а на деревьях сучья, расчищенные междурядья, подвязанные ветки.
Наконец на другой стороне зеленой впадины показалась церковь. Но до нее надо было пройти еще деревню в конце долины и уже по другому ее краю как бы вернуться обратно.
Сам музей Эль Греко будто бы на месте, где когда-то стоял дом, в котором он родился. Квартал этот жителями давно брошен. Деревня переехала на новое место, там она теперь и стоит. Никаких "подлинных" предметов -- лишь большое количество прекрасно освещенных репродукций, но впечатляет. Среди них есть репродукции картины периода, когда Эль Греко учился, а потом работал в Риме. Все достаточно правильно и типично для итальянской школы. Доменико Теотокопулос стал называться Эль Греко, когда вспомнил свою крошечную церквушку в деревне, истовость и спрямленность наивной живописи в ней. Мрачные, как бы клубящиеся скалы над домом, где он родился. Все это соединилось -- и возникло нечто новое. Но это все лишь внешние рассуждения, в жизни все гораздо сложнее. Поиск стиля -- явление мучительное. Почему художник, судя по римским картинам, прекрасно знающий анатомию, вдруг рисует у какого-нибудь святого колено на десять или пятнадцать сантиметров ниже того места, где ему надлежит быть -- профану не понять. Но какой выразительный эффект это дает!
Церковь низенькую, почти домашнюю, с площадью пола чуть большей, чем кабинет ректора института, описать не берусь. Она вся -- из прямого и неистового религиозного чувства. На сохранившихся фресках имеются вполне современные подписи -- идиотов хватало во все времена. В деревне, возле огромного старого дерева, есть памятный знак в честь Эль Греко -- 1934 год, университет в Вальядолиде -- испанскому художнику на земле Греции, его родины.
Долго шли обратно.
Вечером, как почти и каждый вечер, читаю Галковского. Отношение сложное, как и к любому выдающемуся писателю. Но это в любом из нас -- читателях "советской Атлантиды". В первую очередь мы готовы как любящие дети сами ругать нашу мать, но не дай Бог позволить это кому-нибудь. У Галковского нет твердых и зафиксированных отношений, он представляет мир в свете собственных развивающихся восприятий фактов. Как он сегодня сам ругал Ленина, называя его чуть ли не придурком. Но вот покойный Курёхин назвал Ленина "грибом", и тут же у Галковского огромный, яростный пассаж в защиту вождя. Его главное оружие -- редкая историческая начитанность и умение все вспомнить. Замечательные по субъективизму очерки о Дзержинском, Менжинском...
Свободное копирование
