21 января, среда. Леня Колпаков позвонил утром и сказал, что я сегодня -- герой российской прессы: у меня вышла огромная статья в "Литературке" о спектакле театра Дорониной, в "Комсомолке" -- интервью в связи с днем смерти Ленина. Что касается доронинской статьи, -- она, конечно, получилась шире спектакля и затрагивает в том числе и проблемы критики, как литературной, так и кино-, и театральной. К вечеру статья уже висела в редакции "Литературки" на доске лучших публикаций. Я тоже испытал чувство удовлетворения, потому что, даже ругая некоторые театральные персонажи, сумел уйти от брани, воспользовавшись лишь иронией и глубинной насмешкой. В молодости мы так писать не могли, потому что не было у нас ни нажитого, ни пережитого, но моло-дость научила нас писать довольно тщательно.
По поводу статьи было несколько звонков -- сначала позвонила Галя Кострова, обнаружившая во мне еще и сатирика (я, правда, обнаружил это давно); потом звонила Зинаида Ивановна из театра, и поздно вечером -- Гриша Заславский, рассказавший, что был вечером на спектакле и слышал за спиной разговор двух молодых "крити-ческих" дам, обсуждавших статью и, по журналистской привычке, радовавшихся, что кого-то из них отдергали за уши. Что же ка-сается "Комсомольской правды", то каждый раз, когда я ее листаю, цветную и нарядную по-ярмарочному, испытываю чувство брезгливости -- не по душе мне и тон, и тема-тика. Впрочем, интервью получилось, хотя из него и убрали те-му, которую я, видимо, отражал не так, как от меня ждали: идею Мавзолея, идею "надо или не надо". Моя точка зрения: время само разберется, и, хотим мы или не хотим, рано или позд-но сам дух Ленина скажет, когда его мифу необходимо будет поменять место, место его эманации. Я абсолют-но уверен, что рано или поздно тело В. И. Ленина будет захоронено в Ленинграде, рядом с матерью, но это произойдет каким-то немыслимым способом и именно по его воле, и это даст еще новый толчок к оценке того, что сделал этот че-ловек в мире и в нашей стране, человек, так сильно повернувший колесо истории, столько давший для понимания всего мира как сообщества людей, имеющих право на здоровье, счас-тье и продолжение потомства... Ну, да ладно.
Из огорчений дня -- звонок в министерство по поводу того письма, которое я давным-давно отослал министру, о деньгах на проектирование. И наконец-то я напал на управление по распределению материально-технической базы, на начальника его Сергея Константиновича Сергеева. Я уже предвкушал этот разговор, предвкушал и то, что со временем всю свою внут-реннюю злобу на чиновников, на весь аппарат распределения денег и прибылей превращу в особую главу в новой своей кни-ге о письмах. Но пока меня восхитила аргументация С. К., ко-торый, казалось, был так рад, что мы несколько задержали посылку с просьбой денег, и поэтому никаких денег он нам распределить не мог. Эта наша просьба, даже если бы она лежала у него с прошлого года, -- денег все равно бы нам не дала. Он не распределил бы нам денег и по собственному усмотрению, даже ес-ли бы приехал в институт посмотреть и поинтересоваться всем на месте, -- он просто обрадовался предлогу не распре-делять. Но ничего. Я их всех соберу на праздник своей иро-нии. Мне осталось только позвонить Чубайсу, который также отдал мое письмо в какое-то свое учреждение, и обнаружить, что Министерство культуры, с которым я два года веду пе-реговоры об ограде, тоже ничего нам не даст. Не будем начинать войну, но будем говорить то, что мы думаем. Я вообще теперь вошел в прекрасный и счастливый возраст, когда мне абсолютно нечего терять, когда жизнь на исходе, когда я в любой момент могу сам прекратить свои мучения, но когда об-ретаю огромное преимущество: говорить правду, не скрывать всю затаившуюся во мне злобу и ненависть к определенному классу людей. Лишь бы не дрогнула рука.
Вечером наконец-то дочитал "Изгоя" Потемкина. Его вторая часть просто прекрасна, по крайней мере, задумано всё очень неплохо. Если говорить об интересных сценах -- то это и ночев-ки в храме у Пимена, и замечательные описания в сумасшедшем доме, и великолепная милиция, и Даниловский рынок, и Барвиха, всё до боли известное, знаковое, узнаваемое и, в принципе, неплохо написанное. Вообще, Потемкин предстает человеком, считающим, что литература для умного -- довольно легкая добыча. Он неплохо изображает: например, одна из его находок -- милиционер с мордой как утюг, -- но, к со-жалению, в его прозе нет интонации, проза его головная. Глав-ный недостаток у него -- он не является носителем языка, и хо-тя он хвастается своей эрудицией, интонация у него отсутствует, нет той густой и плотной ауры русской речи, когда из этой речи сочится мысль, когда мысль забивает речь и она в ней то-нет, нет у него той речи, которой всегда была славна русская литература. Так получается, что в последнее время я все боль-ше и больше думаю о русской литературе, всё больше понимаю, что это единственный и невероятный феномен во всей литера-туре мировой. Вот, собственно, и весь день, кроме последнего.
В три часа я устроил большие посиделки в институте по по-воду выхода "Власти слова". Эта книжка не появилась бы, если бы я здесь не работал, она не была бы придумана, если бы не те люди, которые, в известной мере, сумели переменить мою судьбу, и я благодарен им, в чем-то переформировавшим меня в этом моем не юном возрасте. Вот я для них и устроил -- славно и заме-чательно поели и выпили, жаль, что здоровье не позволяет те-перь пить столько, сколько хочется. А какое замечательное со-стояние было в молодости, какое прелестное похмелье, какая удивительная эйфория, какие замысловатые интеллектуальные полеты!..
Свободное копирование
