20 ноября, среда. Под утро мне приснился сон, будто я в Америке. Но почему-то среди совершенно американских автомобилей ездит наш институтский беленький рафик, я -- за рулем. Почему-то удивительно высоко сидеть и мне страшно. Только умом я понимаю, что еду не на какой-то стремянке на колесиках. Вдобавок ко всему оставляю машину на улице и долго плутаю по какому-то банку или общежитию. Здесь меня угощают то ли йогуртом, то ли кефиром. Когда я выхожу на улицу, то понимаю, что не помню, в какую сторону ехать к гостинице, где я остановился. Мой рафик тоже пропал. Я думаю, что его угнали. Но, скорее, понимаю, что я просто не могу его отыскать. Начинаю блуждать по переулкам и вглядываюсь в проносящиеся мимо машины, и в этот момент телефонный звонок.
Спросонья не врубаюсь, кто это, наконец понимаю -- Ефим Лямпорт из Америки. Он еще раз благодарит меня за проводы. Я думаю о его жене и дочке. Тороплю его: не трать деньги. Говорит, что 25-го уже будет телефон и квартира. Быстро у них все там решается. Голос у Ефима бодрый и напористый. Дай бог ему там счастья. Я твердо знаю, что сначала мне снился сон про Америку и про мой автобус, а уж потом раздался телефонный звонок.
Вечером к семи часам вместе с С.П. поехал в Госдуму, где в комитете по культуре должна была состояться так называемая "гостиная". Пригласивший меня Валерий Тарасов сказал, что будет фуршет, это, конечно, меня сильно воодушевило. Состоялся большой и дружный плач по культуре. Собрались в приемной комитета перед дверью с надписью "Станислав Сергеевич Говорухин" человек сто народа. Перечислю лишь тех, кого я знаю: Хренников, Богословский, Бурляев, Доронина, Усанов, Иванов (художник, очень, кстати, хорошо говоривший о новой Третьяковской галерее и о пороках в ее экспозиции). Начал все это какой-то искусствовед из Союза художников, фамилии которого я не запомнил. В основном все жаловались и ныли по поводу гибели культуры, слова и выражения самые банальные. Говорухин как бы и спровоцировал тон.
Все было весьма справедливо, но не конструктивно. Как люди осведомленные, все сообщали интересные факты, но в интерпретации не шли дальше плохих министров и нежелания правительства выдать деньги. Позже в своем выступлении я говорил, что правительство денег дать и не может, ибо в государстве, где не работает промышленность и не существует сельское хозяйство, денег взять неоткуда, их можно только отнять у пенсионеров, образования и детей, бюджет на пределе.
Теперь о фактах. Во время пожара в особняке МИДа сгорели картины Врубеля и четыре панно Богачевского. Лужков реконструирует Гостиный Двор, надстраивая над ним еще один этаж, но все почему-то забыли, что это творение Кваренги. О безобразиях возле Кремлевской стены. И еще фактик: за год от суррогата водки в стране погибают до 50 тысяч человек.
Интересно говорила Доронина, она начала с каких-то стихов, к месту, Есенина, и получалось все значительно. Я сидел недалеко от нее и видел ее лицо, песцы, сапоги с цепями и застежками, жемчуга и руку, лежащую на коленях. Актриса она редкостная, потому что сумела передать свою страсть и пафос залу. Речь ее тоже о гибели культуры, культуры русской. Дальше, несколько затянув, она рассказала о разделе МХАТа, это, как считала она, был пробный шар к уничтожению русского театра. Система Дорониной кажется довольно логичной. В своей речи я сумел не подделаться под общий плаксивый тон и сохранить объективность. Проблема, как считаю я, не в министре и правительстве, а во власти как таковой. Только изменение ее может привести снова к созданию подшерстка культуры. Я рад, что в присутствии Зюганова смог спросить у него: "Почему, Геннадий Андреевич, вы так блистательно сумели проиграть президентские выборы". Фраза буквальна, потом я говорил об отсутствии новых идей, лозунгов и политической воли к победе. Сначала, когда я рассказывал об институте и о моих знаниях хозяйства и канализации, о недостатках лицемерного государственного финансирования, он удовлетворенно и одобряюще кивал мне головой. Сидящий с ним рядом Рыжков недоумевающе глядел на меня, особенно когда я закончил и мне много хлопали. Впрочем, во время фуршета Зюганов подошел и сказал: "Благодарю за жесткую критику". Тут же я договорился с ним о встрече в нашем институте.
Кормили в Думе хорошо. Были водка, вино, шампанское, ветчина, сервелат, прекрасные сандвичи с селедкой -- специалитет комитета по культуре, фрукты. Хорошо поел за счет налогоплательщиков.
Свободное копирование
