28 января, воскресенье. Ничего не поделаешь, придется писать о похоронах и смерти Юрия Давидовича Левитанского. До слез жаль старика, и он сейчас, как живой, передо мною. Вечером в четверг мне позвонила его третья жена Ирина: умер Юрий Давидович. Я по своему жесткому обыкновению подумал: опять все хозяйственное напряжение, как и в случае с Томашевским, падет на меня. А не ходим ли мы на кладбища потому, что боимся, как бы наши собственные похороны не оказались пустыми?Обмен.
Юрий Давидович умер в мэрии, после какого-то совещания, где демократы -- в виде заговора -- рассуждали, как сыграть так, чтобы выиграл президентские выборы Ельцин. Приблизительно на такой же сходке я был летом у Филатова. Кстати, как я и предсказывал тогда, выборы они проиграли.
Утром в пятницу, половина десятого, я уже отдиктовал некролог, который в субботу поместила "Московская правда". Спасибо Саше Егорунину, который помог мне и дал точные наводки и сам же поставил в номер. К двенадцати в институте уже стояла выставка из книг Юрия Давидовича. Но тут возникли вопросы с охраной, которая ушла из общежития, и я забыл о дате похорон: 12 часов, ЦДЛ, панихида. С этим и уехал в Обнинск в надежде отдохнуть и приехать вечером в воскресенье. Но в субботу эта несчастная дата -- 12 дня -- всплыла у меня в памяти.
Все это я описываю, чтобы стало ясно и происходящее далее. Еще не было двух, ушел по совершенно темному поселку, через ж.д. пути, через лес, опоздал на электричку. Первоначально я хотел переодеться, но, к счастью, этого не произошло, потому что на кладбище я бы продрог.
В одиннадцать я приезжаю в Москву, ровно к 12 -- в ЦДЛ. Сразу же вижу в Малом зале принаряженные и, скорее, торжественные, нежели траурные фигуры. Командует всем Эдлис. Я подхожу: "Дай мне слово". Он: "Нет". Я становлюсь в сторонку и наблюдаю. Говорят Соколов, Евтушенко, длинно Эдлис, Поженян, Вознесенский. Вознесенский не готов, и спасибо ему лишь за то, что он читает стихи Левитанского. Евтушенко читает свою какую-то полупрозу-
полустихи. Эдлис, как опытный актер и драматург, поигрывает и делает вид, что забывает закрыть "траурный митинг". Потом вспоминает и возвращается. Проходя мимо меня, останавливается (из зала все наблюдают и по-своему комментируют): "На кладбище выступишь!". К этому времени в моем сознании уже готова статья о том, как мне не дали слова: демократы и у гробовой ямы воюют с патриотами. Я говорю: "Нет, я болен, я не могу ехать на кладбище". Я-то понимаю, что меня не хотят выпускать на публику, боятся моих слов, боятся, что я схвачусь по поводу основных тезисов Эдлиса -- Левитанского убила чеченская пуля и по поводу об одиночестве. Через пару минут остываю: "Скажу на кладбище". Я-то выше того, чтобы воевать у могилы.
Могила братьев Квантришвили. Гроб Левитанского -- его хоронили за счет Ильи Коллерова (бензин). Несколько речей, в том числе и моя: последний поэт русской традиции. Могила обтянута материей. Бригада совершенно трезвых благообразных могильщиков. Деньги, видимо, платили огромные. Читающий молитвы раввин. Холодно.
Вечером конспектировал на компьютере статью В.Бондаренко об Айтматове.
Свободное копирование
