Водворились мы на новой квартире в конце августа. Собирались мы зажить в ней на многие годы — так она нам нравилась, такая она была удобная и комфортабельная, но судьба сулила иное и не прижили мы в квартире у Тучкова моста даже года. Политический горизонт все более заволакивался, и это получало отражение на любой частной жизни. С каждым днем усиливалось настроение общей тревоги; известия с войны становились все менее утешительными, и непрестанно росло небывалое общее неудовольствие. Это уже не было обычное в русском обществе “бубнение” и “невинное фрондирование”. Ведь даже в своих самых лояльных кругах русские люди и раньше не прочь были позлословить на счет разных персон, стоящих у власти, или критиковать всякие мероприятия правительства; в общем, однако, это было скорее довольно благодушное “чесание языка”. Особенно падки были на то лица, которые, ничем не рискуя и вовсе не собираясь каким-либо образом примкнуть к “крамоле”, чувствовали потребность слыть среди близких за каких-то очень передовых, даже не без оттенка чего-то “красного”. Тут было и нечто от басни про Моську и Слона, тут было и что-то, что называют “показыванием кукиша в кармане”. Так всегда было, и не только вреда не приносило, а напротив, приносило известную пользу, исполняя функцию какой-то отдушины. Так смотрели на подобный ропот и те, лому было поручено блюсти нерушимость общественного порядка. Даже в нашем определенно “полицейском” государстве существовало мудрое правило: “пусть болтают, большого вреда от этого нет”. Иные сановники, и те охотно принимали участие в этих пересудах, зная, что ныне никакое “Слово и дело” не может обернуть подобную невинную игру в подобие заговора и в нечто для них опасное.
Свободное копирование
