Досадно было покидать Сен-Пьер как раз тогда, когда листья буков стали восхитительно желтеть и краснеть, погода продолжала быть теплой и даже жаркой (во время моего пребывания в Руане я внутри собора буквально обливался потом), а колючие кустарники по дорогам густо покрылись черными, похожими на малину ягодами (ежевикой?), до которых я был большой охотник (особенно до пирогов с начинкой этих “мюр”, божественно приготовляемых Атей). Но вот стали приходить телеграммы и письма то от княгини, то от Дягилева, требовавшие моего возвращения в Париж. Вскоре прибыли и Тенишевы. Князю надлежало приступить к более последовательному и непосредственному наблюдению за устройством Русского отдела на Всемирной выставке, а обе княгини решили зорко следить за тем, как бы Вячеслав Николаевич, вкусу которого они не доверяли, не натворил чего-либо непоправимого. Костя Сомов, уехавший на лето в Россию, не счел по возвращении удобным возобновлять наем своей мастерской во дворе нашего дома (В мастерской на рю Деламбр Сомов создал за год ряд своих наиболее известных и удачных произведений. Назову лишь те, которые мне особенно нравились и за созреванием которых я следил день за днем. На первом месте стоит поэтичный портрет Елизаветы Михайловны Мартыновой, которую Костя одел в старомодное голубое платье (это — “Дама в голубом” Третьяковской галереи); в самом же начале Сомов создал здесь свой курьезный “Пруд” (двое молодых супругов, обнявшись, отдыхают на траве, собрание А. А. Попова), а несколько позже — “Усадьбу”, являющуюся каким-то синтезом старой помещичьей жизни — той самой, о которой так любил рассказывать старик Сомов. К этому же периоду принадлежит и чудесная “Радуга” (Гельсингфорский музей). Наконец, в этой же мастерской он сочинил и забавную афишу для нашей первой выставки.) и поселился в небольшой, довольно комфортабельной комнате на соседней рю Леопольд Робер, нам же эта его “измена” пришлась кстати, ибо при осложнении (в связи с рождением второй дочери) хозяйственных забот, моей жене становилось обременительным иметь ежедневным гостем хотя бы и очень близкого, но все же постороннего человека. Более значительным усовершенствованием нашего житья-бытья для меня лично было то, что мы принаняли еще одну квартиру в две комнаты с кухней по нашей же лестнице, но двумя этажами выше. Обе эти “мои” комнаты выходили на север и могли мне служить для живописи. В “гостиной” я устроил мастерскую, и она скоро приняла, благодаря мольбертам и стойкам с папками, соответствующий “технический” аспект, вторая же комната предназначалась под мои литературные занятия. Я и до того писал немало — “для собственного удовольствия”, теперь же, ввиду создания нашего журнала, я почувствовал себя обязанным более последовательно прибегать к перу. О таком моем “долге” постоянно напоминали в письмах и друзья, особенно Сережа.
Свободное копирование
