Своими работами этого нормандского лета 1898 г. я, остался более доволен, нежели теми, что составило мою “жатву” в прошлом году. Однако и на сей раз я не создал ничего “вполне выставочного”, а вся моя жатва ограничивалась этюдами скромных размеров, исполненных карандашом и акварелью. Первые полтора месяца стояла скверная погода и редкий день проходил без дождя, что принуждало меня довольствоваться скорее беглыми зарисовками с натуры, которые я затем дома раскрашивал по свежей памяти. За эти три-четыре недели я изрисовал половину толстого альбома, точнее, не альбома, а школьного брульона, бумага которого мне понравилась. (Как многим другим художникам, так и мне свойственна черта постоянной неудовлетворенности разными техническими средствами и отсюда частая “измена” той или другой бумаге, холсту, карандашу и т. д. В данном случае я предпочел брульон альбому не из-за экономии, а потому, что один вид этого плотного “томика” мне показался располагающим к работе, плохенькая же писчая бумага, оказалось, лучше “держала цвет и тон” краски, нежели иная специально “акварельная”. Начав рисовать и раскрашивать в этом томике (с другого его конца я уже зарисовывал костюмные документы в Кабинете эстампов), мне понравилось, что я как бы создаю какую-то книгу, вроде тех “libri”, которые остались от разных старых мастеров. Но так я эту “книгу” и не кончил, уж слишком много было в ней листов.) Когда же погода установилась, то я принял решение, не заботясь о том, чтобы создавать какие-либо показные вещи, посвятить остаток лета простому, но и точнейшему изучению природы. Для этого я выработал особую систему. Сначала я делал этюд прямо с натуры в крошечном карманном альбомчике (с довольно гладкой бумагой), но в эти миниатюры я вкладывал все внимание, на которое я был способен. На пространстве в ладонь можно было за два-три часа достичь того же, что в большом формате потребовало бы нескольких сеансов по нескольку часов. Это было еще желательно из-за погоды, переменчивостью которой славится Нормандия. При этом я затевал сразу несколько работ, переходя от одного мотива к другому, если того требовала перемена в освещении и т. д. Непосредственно вслед за этим я делал с тех же самых точек рисунки в гораздо большую величину и делал их с предельной тщательностью и совершенной простотой душевной, “не мудрствуя лукаво”. Только такой “сговор с собой” позволял мне вполне вникать в то, что я видел перед собой, в то же время я навсегда запоминал все то, что я приметал. В мои планы входило затем, уже в городе и при всех удобствах технического характера, создать из этих элементов некий синтез.
Свободное копирование
