Именно на этом балу было решено мной и Сомовым “увековечить” Анну Карловну в этом наряде. Моя жена в нем до того мне как-то “по-новому” нравилась, она меня так вдохновила, она до того казалась мне “подлинной современницей” той эпохи, которую она этим своим нарядом представляла и которая особенно манила меня,— благодаря Гофману, что самая задача показалась мне вполне посильной, стоило только использовать горевший во мне энтузиазм. Решено было, что мы будем писать оба, я и Костя одновременно, что сеанс будет происходить у нас в гостиной, у двух окон рядом и что оба портрета будут одинаковой величины, поколенные. Однако вместо того, чтобы строго придерживаться натуры, мне сразу захотелось изобразить мою подругу в окружении осенней поэзии Ораниенбаумского парка. Атя выделялась бы светлым, слегка голубоватым силуэтом на фоне яркой и разноцветной листвы берез и кленов. Костя же начал свой портрет без какой-либо предвзятой затеи и с намерением просто и реально передать видимость, однако и он “по дороге отступил совсем в сторону” и после нескольких колебаний и у него за фигурой Анны Карловны вырос старинный, погруженный в поздние сумерки сад стриженых боскетов, выделявшихся на лимонно-желтом небе. Все это вместе создало очень нежную поэтичность, очень приятную, довольно монохромную красочную гармонию, среди которой розовое перо на шляпе и красный шарф давали особые ноты; “гофмановский же характер” был подчеркнут тем, что в глубине на фоне стриженой, почти черной листвы, появились две фигуры старичка и старушки в одеждах XVIII в.
Я совсем разочаровался в своей работе и бросил ее. Напротив, Костя, хоть и мучился, хотя по обыкновению и жаловался на свою “бездарность”, однако преодолевал одну трудность за другой, и его портрет, хоть Атя и выглядит на нем несколько старше, становился все более схожим и поэтичным. И до чего же я был счастлив, когда Костя мне его подарил! Не откладывая, я его вставил в золотую раму и поместил в центре на стене гостиной. (Этот портрет большевистская контрольная комиссия Мраморного дворца не дала мне вывезти за границу, так же как мой бронзовый бюст работы Е. А. Лансере и мой портрет, рисованный Сомовым (1896 г.).) Новое произведение Сомова имело у друзей большой успех; напротив, часто заходивший тогда к нам Репин был недоволен своим учеником. Его замечания относительно некоторых недочетов в рисунке не были лишены основания, но с чем я никогда не соглашался, так это с критикой самой затеи. Именно в том “отступлении от реализма”, на которое отважился Костя, я видел особенную прелесть и особое значение. В сущности, вовсе не преднамеренно и не сознательно он именно тогда вступил на тот путь, на котором он оказался впоследствии самым характерным представителем художественных исканий нашего “Мира искусства”. Напротив, в критике Репина уже зазвучало то самое непонимание новых веяний, которое через год или два обострилось и довело его к резкому, даже к возмущенному “отвержению” всего нашего “декадентства”. (Надо, впрочем, здесь же прибавить следующее: как я ни был очарован портретом моей жены, я все же находил, что Костя заслуживает несравненно больше хвалы за написанный им маслом, около того же времени, портрет своей матери (Портрет матери художника (Н. К. Сомовой, 1895.). Я тогда же счел именно этот портрет Надежды Константиновны за прямо-таки одно из “первоклассных произведений русской школы”, и как раз этот портрет был выдержан в строго реалистическом характере без всякого “поэтического мудрения”, что, впрочем, не мешает и ему быть в высшей степени поэтичным. Вполне реалистичен был и мой профильный портрет (Портрет А. Н. Бенуа. 1895 (уголь, цв., граф, кар., акв.).), начатый Костей в течение одного из его посещений Мартышкина, но так и оставшийся неоконченным.)
Свободное копирование
