Я жалею, что из моей дружбы с Фортуни ничего не вышло. В нем, особенно в те давние годы, была масса прелести. Под оболочкой, несколько тяжелой и вялой, он таил страстное горение к искусству, что выражалось и в его художественном творчестве. К сожалению, он не унаследовал от отца, память которого он свято чтил, ни изумительной ловкости кисти, ни дара “искрящихся красок”. Именно последнему дару Фортуни-отец был обязан своим мировым успехом. Репин, а позже Врубель, “завидовали” его неподражаемому мастерству. Фортуни же сын, который мог бы унаследовать талант не только отца, но и со стороны матери, ибо он был внуком другого прославленного испанца — Мадрацо, если и был полон гордых намерений, если его и тянуло к самым высоким задачам, то получалось у него лишь нечто вроде не очень блестящего любительства. Как многие другие дилетанты, и он обращал особое внимание на вопросы техники, на “угадывание тайн старых мастеров”; следовало-де найти секрет, каким способом создавали свои шедевры Тициан и Тинторетто, и тогда он сам станет подобен им. В смысле же сюжетов, он находил их тогда в обожаемых операх Вагнера. Несколько таких композиций, навеянных “Парсифалем”, он мне показал; однако при всей возникшей сразу симпатии к автору, при всем желании, чтобы эти вещи мне понравились, они оставили меня холодным. Краски были цветисты, он писал темперой собственного изготовления по рецепту, вычитанному в старинном руководстве, но между этими композициями, носившими, несмотря на свой крупный размер, характер иллюстраций, и тем, к чему он стремился, лежала непреодолимая пропасть. Я убежден, что в последующие годы Мариано и сам в себе, как в живописце, разочаровался; возможно, что это и направило его на театр и на фабрикацию в широком масштабе имитаций старинных роскошных материй.(Одна из позднейших моих встреч с Мариано произошла в Париже, вероятно, в 1906 г. когда он мне и Дягилеву демонстрировал построенную по его планам сцену в особняке графини де Беарн (впоследствии более известной под фамилией де Беаг). В этом домашнем театре он поставил себе задачей достижение возможно большей иллюзорности. Он особенно возмущался исстари выработанной системой освещения посредством рампы, а также и против “подвесных небес”, являющихся вечной помехой при желании декораторов придать своим картинам естественность. Во избежание этих “паддуг”, Мариано и придумал “купол”, который, освещенный на разные лады, должен был давать впечатление “бездонного неба” с плывущими (посредством проекций) облаками, с восходящей луной и т. д. Эта система, известная под именем Фортуни, была со временем принята почти всюду, но я не могу сказать, чтобы она имела благотворное влияние на развитие театральной живописи.)
Свободное копирование
