В “Князе Игоре”, созданном “любителем” (но каким подлинно гениальным любителем!), законченном и “исправленном” специалистами, имеется несколько несоответствий. Это произведение русской музыки неоднородно во всех своих частях, и не всюду в нем выражается подлинно русский дух. Бородин, как один из начинателей, естественно не всюду выдерживает тот стиль, что был ему подсказан, навеян древней поэзией, моментами он уступает формальной системе, созданной мастерами западного оперного искусства. (Подобных промахов меньше у Римского-Корсакова и вовсе нет у Мусоргского. Но в данный период я был плохо знаком с творением Римского и совсем не знал Мусоргского. Впрочем, как-то раз в Мариинском театре дали “Бориса”, но в такой жалкой постановке и с такими заурядными певцами, что на меня этот спектакль не произвел никакого впечатления. Немного позже какая-то любительская труппа поставила в Панаевском театре “Хованщину”. Хотя и это был спектакль скорее жалкий, я все же вынес из него потрясающее впечатление.) Зато какое глубокое волнение испытываешь, слушая в прологе музыку, иллюстрирующую сбор в поход княжеских дружин, охваченных сверхъестественным ужасом перед небесным знамением солнечного затмения. До чего трогательна скорбная песня Ярославны в тереме и ее же плач на стенах Путивля. Как заразительно передана тревога в ее сцене с боярами и как ярко очерчена личность злодея Галицкого, каким русским простором веет от хора a capella крестьян в последнем действии. А что сказать про обе половецкие картины: про песенку, с которой начинается первая и которую так божественно пела Долина, про танец половецких девушек и про заразительное беснование большого общего пляса перед шатром Кончака.
После премьеры я уже не пропускал ни одного спектакля “Игоря”, оставляя без внимания убожество, а местами и безвкусие тогдашней, докоровинской постановки[1]. Благодаря одним звукам “гениального провидца-дилетанта” я переносился за семь веков назад в удельную Русь и начинал ощущать какую-то близость по существу всей этой далекой древности, все тесное родство ее с Россией наших дней. Для меня, завзятого западника, эта русская старина становилась близкой, родной; она манила меня всей своей свежестью, чем-то первобытным и здоровым — тем самым, что трогало меня в русской природе, в русской речи и в самом существе русской мысли (Несомненно, что моим сближением с русской древностью я обязан одновременно и прекрасным лекциям. С. И. Сергеевича, о которых я говорю выше, в которых он так выпукло и картинно обрисовал весь замкнутый своеобразный мир Древней Руси.).
Свободное копирование
