27 августа. Утро. Болезненно живет во мне эта рана ревности к Черткову! Зачем богу угодно было открыть мне на все это глаза?!
Проснулась опять в рыданьях, потому что видела мучительный сон. Меня даже разбудили мои собственные рыданья!
Вижу, сидит Лев Ник. в новом полушубке, башлык завязан назад, шапка высокая, барашковая, и лицо такое вызывающее, неприятное. Я спрашиваю: "Куда ты едешь?" Он так развязно отвечает: "К Гольденвейзеру и к Черткову, надо с ним одну статью просмотреть и уяснить".
И я от отчаяния, что Лев Ник. не сдержал обещанного слова, -- страшно разрыдалась, чем и разбудила себя. А теперь едва пишу, так дрожит сердце и рука.
Вечером. Гуляла одна в сильном волнении, молилась и плакала. Все страшно в будущем. Лев Ник. обещал вовсе не видаться с Чертковым, вовсе не сниматься по его приказанью и не отдавать ему дневников. Но у Льва Никол, есть теперь новая отговорка, которую он употребляет, когда хочет и когда ему это нужно. Он тогда говорит: "я забыл", иди: "я этого не говорил", или: "я беру слово назад". Так что страшно ему и верить.
Очень много занималась корректурой нового издания. Исправляла "Об искусстве", "О переписи" и "Воскресение". Трудно мое дело! А голова страшно болит, и тоска! тоска!
Когда прощалась на ночь с Льв. Ник., все ему высказала: и то, что Черткову он пишет на имя разных шпионов: Булгакова, Гольденвейзера и других; что я надеюсь, что он меня не обманет в своих обещаниях, и спросила его, всякий ли день он пишет Черткову? Он мне сказал, что писал раз, приписывая в письме Саши, и еще раз самостоятельно. Все-таки два письма с 14 августа.
Свободное копирование
