А я назад - в операционную. И снова перчатки, халат, больной уже на столе, и теплый душ изнутри вымывает и нежит меня опять. Легче за грудиной и тише под ложечкой, и домой я иду нормальный почти. Только и осталось, что телевизор выключить и тихонечко на тахте полежать. А на следующее утро эти хори снова у меня в кабинете. Их женщина идет на меня решительно, истово. Я напрягаюсь. А у нее слезы на глазах и руки крестом на груди. Она наклонилась ко мне, плачет: "Батюшка, прости меня, дуру непутевую, ах же, я дура проклятая!" И вдруг она упала на колени и поцеловала мой ботинок прежде, чем я опомнился. Такой, значит, маятник: туда-сюда. Или туда, или сюда. А третьего им не дано.
Я задумываюсь над истоками. Вчерашний холуй - грядущий хам. Впрочем, не следует обобщать. Кажется, любое обобщение ничего не обобщает, оно само только единичный корешок в громадном каком-то корневище. Тут я вспоминаю комиссию, которая недавно обрушилась на одну службу. Неистовые парашютисты-десантники, свирепые егеря из дивизии "Эдельвейс"... Мастера... Все разом завизжало и рухнуло. Один проверяемый умер. Его гроб установили здесь же для прощания. А эти даже не заметили. Бегут мимо в экстазе и в поте лица с утра до ночи. А с ночи до утра они в гостинице заседают. Именно ночью после рабочего дня, чтобы время не терять. Прокуренные, в клубах дыма, бумаги пишут самоотверженно. В текстах и мать родную не пощадят. Самосожженцы. А чуть свет - опять на ногах. Кофе черный пьют, чтоб не свалиться с ног, а свое дело делают - людей душат.
А ежели они эдакие, то и поручите им то самое дело, которое они проверяют. Авось... Однако что-то не видел я таких сантехников, которые бегут, задыхаясь: "Ах, быстрее трубу дайте, хочу заварить! Аи, течет, ой, немедленно!". И портные не срываются с мест костюмы вам шить, чтобы сидели прекрасно и не морщили ни чуточки. Они ночью спокойно спят, об этом не думают. И продавцы не изогнутся в последнем дыхании, чтобы обслужить вас на славу - проникновенно-изысканно. И сами эти комиссионеры - люди из комиссий, когда возвращаются назад, на свои стулья и в кресла свои, разом угасают, застывают, как мумии. Попробуйте вы обратиться к ним, чтобы они сделали что-нибудь, так ведь и пальцем не шелохнут. И с вами говорят междометиями, темно и обрывисто. У них служебная спячка - до следующего раза, пока письмо не позовет их в дорогу. Тогда они проснутся, встрепенутся, и - айда на бешеных тачанках!
Грива пыли!
Грива дыма!
Грива стали и огня!
Так что они за люди? И почему? И корешок откуда у них растет?
Свободное копирование
