Дело в том, что ежегодно в середине лета, кажется в июле, мы отмечаем свой профессиональный праздник - День медицинского работника. Праздник имеет вид торжественных заседаний с раздачей похвальных грамот и подарков. В промежутках - речи. На этот раз мы собрались в большом зале Дома культуры. Людей было много, но слышимость была отличная, ибо ораторы пользовались микрофоном, и мощные динамики разносили их слова во все концы. В президиуме - почетные и, в том числе, почтеннейшие гости из области, а ведет собрание наш новый начальник. Ораторы, как это и было тогда принято, славословили. И вот когда один, как раз почтейнейший, высоко и торжественно пошел и бравурным периодом уже к аплодисменту клонил, вдруг щелкнул динамик и молодецки рявкнул:
-Пригнись! Ложись!
Остолбенел почтеннейший, но дух перевел, собрался, кинул взор на листочки свои и далее по тексту все же пошел, чуть спотыкаясь, сутулясь как-то. А чуть силы прибавилось, чуть выпрямился он, так снова динамик на него напал:
-Назад,- кричит,- ты что, слепой? Ложись, говорю!
В зале смех конвульсиями при закрытых ртах - диафрагмы трясутся, дергаются изнутри. А динамики бушуют:
-На-ле-во! Кру-гом! Антенны убрать! Рацию - вперед!
Я рывком к заведующему. Он бледен.
-Объявляйте перерыв... по техническим причинам,- говорю ему, - я сейчас...
А сам бегом - через дорогу - в училище связи.
КП: солдат, автомат, плоский штык - не пройдешь.
-Соедини меня с генералом по телефону!
А тот мычит (ну да, часовой же - лицо неприкосновенное!).
-Эй ты, сержант, - кричу в глубину каптерки, давай сюда, бегом, хватит тебе чай пить!
Голос у меня начальственный, фигура внушительная. А, может, я полковник переодетый. Сержант вытягивается. С генералом я договариваюсь по телефону. Он убирает своих молодцов из эфира. И, как говорил Остап Бендер, заседание продолжается.
После этого наши отношения с заведующим стали, конечно, сердечными, а внешне как бы даже непринужденными. Я объяснил ему значение незнакомого слова "верификация", а он защитил меня от Обмылка. Обмылок - это прозвище профсоюзного лидера, который сменил юную Макарову. Меня этот Обмылок не любит, пытается напасть, но заведующий твердою рукой отстраняет его. И мне с этого боку опять удобно. Хотя самому заведующему, увы, нелегко. Отношения у него не складываются и дела не идут. Документацию, правда, ему удалось улучшить, но легче от этого никому не стало. К тому же и бытовые неурядицы. Ему обещали не казенную квартиру, а домик на земле, чтоб усадьба и хозяйство, корова и парное молоко, огородик-садик и цыплята свои, воздух степной и месяц в окошке.
А ничего не дали.
А он без этого, наверное, не может, и тоскует, и в конце недели берет автомобиль из общего гаража и домой, в деревню свою, на землю, в поля, к Марфе Тимофеевне. А водить машину - вот беда! - не умеет, и подшипники в моторе поплавил (воды не долил или масла?), а другую, совсем новую машину, в столб вогнал, смял ее, сам-то, слава богу, живой! И пришлось новому начальнику уходить. Так он с этим прилагательным "новый" даже и не расстался, бедняга, не успел - всего-то и прослужил четыре месяца. А там, в родимых его пенатах, место ведь уже занято, и пришлось ему в рядовые идти. Ну, да хозяйство и Марфа Тимофеевна все равно остались. Молоко, небось, парное. А что же еще? "Опанасе, наша доля развеяна в поле..."
И снова тут перерыв, служебный вакуум, и чуть мерцают лишь окна в горздраве, едва машинки стучат...
Но каша варится - не прилюдно, а за кулисами; где-то проверяют кого-то, с кем-то разговаривают, знакомятся - на слух, на ощупь, на зуб - опять заведующего ищут, чтоб не прошибить, не обмишуриться, чтобы на этот раз уж доподлинно...
- Своего человека возьмем,- говорят,- местного, чтобы каждого знал в лицо и поднаготную. Значит, к людям будет прислушиваться, решать-поступать объективно. А ведь это хорошо, ведь правильно!
И снова они подмигивают.
Знающим свет даден, и мы в надежде: хоть бы не хуже. А время идет. Неизбежные шепотки и разговоры густеют, улыбки все саркастичнее, лица загадочнее, и струны уже перетянуты в ожиданиях и в опасках.
Свободное копирование
