... Еще один заведующий - Михаил Тихонович Корабельников, в миру - Михтих. И был он эрудит, легочный хирург, остроумец и анекдотчик, однако же и сам поначалу реформами грезил. Думал, что ему суждено, что у него именно и получится, что на месте сем, за письменным-то столом, как с мостика капитанского, развернет он корабль наш из мелководных речушек местных в широкое окиян-море: людей посмотреть и себя показать. (Ах, ничего из этого не выйдет, и уйдет он, как и остальные все, и тоже будут считать, что развалил он дело.)
Ну ладно, это судьба, и все еще впереди. А нам - к новому начальству пока привыкать и прилаживаться. И нету времени для разбега: вот он - в кресле уже сидит. В его биографии есть страшный корень: на войне он был узником лагеря смерти - мимо газовых печей, по краешку, и потом еще разное. Но это прошлое. А сейчас он - оратор-Цицерон, и с трибуны, и в компании. Он разный, у него намешано. Он лидер: и фигурой, и лицом, и голосом, и жестом. Осторожен, безрассуден, устремлен и капризен. Читал Горация и Эпикура, цитирует Книгу Вед, русскую классику - наизусть, историю Европы - глубоко, каждую страну в отдельности, в курсе международных событий, помнит сотни имен и фактов, и вообще все, что понадобится. В его мозгах громадные залежи знаний, но свалены они без учета и контроля. А свое превосходство над другими людьми чувствует, понимает, любит задирать в разговоре. Он говорит мне:
-Вы мизантроп, может быть, не столь ярый и яркий, как NN но все же...
Иронизирует:
-И печаль ваша не от мировой скорби, а от неправильного обмена, несварения желудка, в общем - местного значения.
И уже наставительно, с оттенком сожаления:
- Главный врач - это орел, крыло мощное, осанка! А вы...
- А я?
-А вы Достоевского любите...
-И вам бы не мешало...
-Увольте, увольте. Больной старик. У него эпилепсия, вы же знаете. А что с эпилептика? Рефлектирует, вязнет...
-Эпилепсия - мелочь, у Мусоргского куда хуже - шизофрения, Чайковский - гомосексуалист, Есенин - алкоголик. Да разве об этом речь? Вот и Достоевский - не истории его болезни и не эпикризы его нам читать, а "Братьев Карамазовых", "Идиота" и "Бесов" - там главное.
-Что главное?
-Совесть!
-Совесть?
-Да, конечно, совесть, разумеется.
С этого слова, надо сказать, заварились наши с ним отношения, поначалу далеко не безоблачные. А было это давно, много лет назад, задолго до его нынешней инаугурации в Должность. Тогда он собирался разгромить меня на одном важном форуме. В те годы я не обладал ни связями, ни авторитетом, а у него они были, и еще он - великий оратор, а те, кто слушали, опять не ведали, смысла не различали и полагались исключительно на слух. Конкретно - он хотел ликвидировать диспансер, присоединить его отделением в городскую больницу, поскольку нет у нас кухни собственной и пищу получаем из диетической столовой. И значит, если кормим неправедно, то и лечим неправильно. У него, я представляю, как это железно состыковано было, как образно и ярко подано, с каким перчиком, и что за подлива там была! Ах, сроки еще исполнятся. Это потом, спустя пять лет, признают, что наш метод кормления и есть самый передовой, и даже постановление специальное выйдет, но только это еще лет через пять будет, а сегодня он готовит мой разгром.
-Вы зачем это делаете? - я спросил.
-А мне такая-то и такая-то моя совесть подсказывает.
-К совести не надо прилагательных,- сказал я,- совесть есть совесть, лишь бы она была...
-Откуда вы это взяли?
-Из Достоевского.
-Ах, Достоевский, так это же больной старик, эпилептик, вы же знаете. Самоанализ психопата, проза туманная - рефлектирует, и тоска, тоска, стиль тяжелый, язык...
И все же он тогда на том форуме не выступил против меня: его шеф Лев Семенович Резник сделал ему предварительно руководящее внушение, и он отвязался от меня. Я отделался выговором. С тех пор мы встречались натянуто, сталкивались, говорили якобы о литературе, но сами знали о чем. Мне его приход на должность ничего хорошо не сулил. Между тем Михаил Тихонович взялся рьяно. Он уже произвел кое-какие кадровые изменения, и я ждал своего часа. Меня, однако, не тронул. Инкогнито приехал в диспансер, Гарун-аль-Рашидом прошелся по всем закоулкам, потом вызвал меня, дал указания. Говорил насмешливо и вежливо.
Между тем он ушел из прекрасного и цветущего легочно-хирургического санатория, который возглавил после смерти Льва Семеновича Резника. Покинул сверкающие бесподобные операционные, ухоженные палаты, работу любимую, родную, налаженную до винтика, и еще зеленую рощу и речку, ели и сосны во дворе, цветы и цветы...
На светские цепи,
На блеск утомительный бала
Цветущие степи
Украины она променяла.
На бал его, пожалуй, никто не приглашает пока. А что касается цепей... Впрочем, на первых порах он еще не чувствует ничего, не замечает. У него идея, чтобы участковый несчастный врач вдруг бы стал семейным доктором - family doctor на западный манер, чтобы в своих семьях он был и вправду свой доверенный-поверенный-любимый, и все тайны и все интимы у него, и все извивы. А ему - знающему, свойскому, еще обязательно ученому и квалифицированному - предупредить болезнь и вылечить куда проще. Стационары он мечтал дотянуть до уровня своего санатория, чтобы сюда со всех концов сбирались страждущие, ибо здесь только им исцеление. И с утра чтоб сложные операции мудро, четко, уверенно, а потом хирурги за чашечкой кофе рассуждают о санскрите, перемежая анекдоты и сигареты. А почему бы и нет? Силы-то богатырские! И кинулся он и туда, и сюда. Но и там и сям - другое совсем. Сумасшедшая участковая Рукосухова бредо-бредом-бредет, своей действительно сухонькой ручкой на рак указывает, успокаивает: "Это у Вас возрастное, само пройдет, не бойтеся, не волнуйтеся".
Свободное копирование
