В экспериментальной лаборатории Окружного госпиталя собирались по ночам после нескончаемого рабочего дня. Как я уже говорил, мы занимались трансплантацией общих сонных артерий у собак. Громадный пес лениво дремал, и мы думали, что он уже под морфием. Когда же вознамерились водрузить его на операционный стол, пес дико зарычал и ринулся на нас. Мы, Вилина свита, в ужасе отпрянули, а Виля прыгнул вперед и сделал невероятное: правой рукой он схватил пса за морду и сомкнул ему челюсти, а левой рукой одновременно вцепился в загривок. Сжимая пасть, он удержал собаку, которая рвалась из рук. Нам, остолбенелым, сказал (не крикнул, а сказал!): "Чего стоите? Вяжите его и морфий...".
А после - ни слова упрека. От восторгов наших и похвал отмахнулся.
Конфликты при нем как-то затухали, склоки оседали, тускнели. Другая тональность от него возникала. И даже упоминание его имени влияло на атмосферу разговора и спора. Так и случилось во время одного застолья в доме журналиста Л. Казанского, которого я знал давно - он пропагандировал запись медицинской документации на магнитную пленку. Мы с ним тогда подружились, ездили вместе на юг отдыхать. И вот я пришел к нему в гости, а там большая компания за столом, а во главе стола сидел или даже довлел незнакомый парень, здоровенный, со спутанной шевелюрой, которая чуть ниспадала на его могучие плечи и как бы припахивала богемой.
- Поэт Ермилов, - небрежно бросил он в мою сторону и сунул не то ладошку цельную, не то два пальца.
Жена поэта, миниатюрная красавица, сидела рядом. Среди женщин в те годы было не принято ходить без лифчика, но, казалось, что она может себе это позволить. Кроме того, у нее была тонкая талия, плавные бедра и ножка очаровательная под столом. Кушала она изящно, элегантно, вообще привлекала внимание, но держалась отчужденно и строго, соблюдала дистанцию, а на взгляды любопытные и дерзкие высылала встречный лед, как это умеют делать женщины, когда не хотят. Впрочем, и должность у нее была серьезная. Она заведовала отделом комсомольской этики или эстетики в молодежной газете. А ее муж говорил жарко о литературе, о поэзии, ему хотелось быть мэтром. Но этому мешал золотистый рыбец с прозрачной спинкой, который капал на разрезе, а также языковая колбаса, ветчина нежная, тонко нарезанная еще в гастрономе, хрен, горчица, свежий хлеб, наша молодость и волчий аппетит. Духовные ценности в этих обстоятельствах как-то отодвигались на второй или даже третий план, уступая могучей вегетатике и первичной природе.
Видя такое дело, наш мэтр решился на крайнее средство:
-Вчера мы разгромили Евгения Евтушенко, камня на камне от него не оставили,- сказал он и самодовольно оглядел жующих.
Жевание действительно прекратилось, автономные разговоры смолкли, наступила тишина. Сакраментальная фраза была произнесена в ту пору, когда газированные стихи Е. Евтушенко впервые вырвали пробку и взбудоражили публику.
-И где же вы его громили? - зловеще спросил какой-то вундеркинд напротив.
-В редакции нашего журнала,- гордо ответствовал поэт Ермилов.
-У вас ничего не получилось,- срывающимся голосом сказал другой очкарик.- Во-первых, потому что Евтушенко просто не знает о вашем существовании, а во-вторых, потому что если вы даже станете друг другу на голову, всем вам вместе не дотянуться до его лодыжки...
Это была перчатка и пощечина в дворянском собрании.
К барьеру! К барьеру! К барьеру!
Страсти накалились, мгновенно, о еде сразу забыли.
-Мещане! О, мещане! - ревел мэтр, излучая озон и молнии.
Теперь он действительно был в центре внимания и наконец-то мог разгуляться.
-Я знаю, я знаю, что вы ищете в этой поэзии! - рычал он.- В этой так называемой поэзии! - тут же поправлял он самого себя.
-Так что же, что же мы ищем? - язвительно задыхались очкарики,- скажите, слушаем вас,- и сабелькой в него: - А ну-ка! А ну-ка! А ну-ка!
-Вы ищете эротику,- выдохнул мэтр, указывая на них разоблачающим перстом.- И что такое Евтушенко? - вопросил он у люстры, подымая к ней глаза в руки.- Евтушенко,- ответил он с неподдельным волнением, - это апологет, да, пожалуй, и представитель разнузданного секса в литературе.
-Доказательства! Доказательства! - верещали очкарики.
-Доказательства? Ну что ж. "Ты спрашивала шепотом: А что потом, а что потом? Постель была расстелена, И ты была растеряна", - горестно цитировал мэтр. Мое терпение истощилось.
-Послушайте,- обратился я к нему,- а почему вы решили, что секс противопоказан литературе? Помните известное стихотворение Роберта Бернса: "...И между мною и стеною
Она уснула в эту ночь...
-Да, но "она была чиста, как эта горная метель",- живо откликнулся тот.
-А помните, у Пушкина на полях "Евгения Онегина" есть рисунок поэта и приписочка к нему:
Там, перешед чрез мост Кокушкин
Опершись......на гранит
Сам Александр Сергеевич Пушкин
С мосье Онегиным стоит
.
-Как вы думаете,- продолжал я, и мне тогда казалось, что это очень тонко и язвительно, - как вы думаете, - чем он оперся?
Не отвечая прямо на поставленный вопрос, мэтр заметил:
-Во-первых, это не секс, а, скорее, некоторая вольность поэта, а главное, на полях, не в тексте, а на полях. Да мало ли, кто что на полях делает, в стороне от текста, на обочине. Это использовать - все равно, что в замочную скважину глядеть!
-Ах, скважина, скважина,- закипел я,- так сейчас не замочную, а натуральную вам предоставлю, и легально, не с обочины, а из текста прямо:
Орлов с Истоминой в постели
В убогой наготе лежал,
Не отличился в жарком деле
Непостоянный генерал.
Не мысля милого обидеть,
Взяла Лаиса микроскоп,
И говорит: дай мне увидеть,
Чем ты меня, мой милый,...?
-Личное, интимное, - забормотал мэтр, сбавляя, однако, тон,- в стороне от главной линии творчества, а главное, главное,- снова приободрился он,- главное -это гражданственность. И уж здесь все это неуместно: гражданственность и милая вашему сердцу гадость несовместимы.
-Куда там! - сказал я,- послушайте, что писал Пушкин в адрес временщика и царского холуя Аракчеева, да и в адрес самого императора:
Холоп венчанного солдата,
Благославляй свою судьбу.
Ты стоишь лавров Герострата
Иль смерти немца Коцебу.
А, впрочем, я тебя...!
-Так это же опять эпиграмма. И что вы привязались к эпиграммам? На обочине же творчества... Обочина вам больше нравится, да? Все вы такие...
Остальные спорщики уже замолкли и смотрели с интересом наш поединок.
-У великих не бывает обочины,- сказал я,- это все ваши дурацкие реестры, организация здравоохранения: главное, неглавное, основное, побочное. Впрочем, вы хотите чего-то хрестоматийного, так извольте, но и здесь ваши реестры недействительны:
Румяной зарею
Покрылся восток.
В селе за рекою
Потух огонек.
Росой окропились
Цветы на полях,
Стада пробудились
На мягких лугах!
Эти стихи я впервые прочитал в своем учебнике для третьего класса. Хрестоматия... Но когда стал постарше, узнал, что это только начало стихотворения, которое, кстати, называется "Вишня". Далее по ходу повествования:
Пастушки младые
Спешат к пастухам.
-Ну и пусть себе спешат,- заметил мэтр,- с Богом!
-А вы послушайте, как описывает пастушку А. С. Пушкин:
Корсетом прикрыта
Вся прелесть грудей,
Под фартуком скрыта
Приманка людей...
-Плотно одета пастушка,- иронизирует мэтр.
-Всему свое время,- отзываюсь я,- пастушка ведь на дерево залезла, чтобы вишен нарвать.
-Ну и что?
-И вот тогда-то:
Сучок преломленный
За юбку задел,
Пастух изумленный
Всю прелесть узрел!
........................
Любовь загорелась
В двух юных сердцах.
Пастушка упала на землю, к ней ринулся пастушок, обнял ее и...
...Соком вишневым
Траву окропил.
Такая вот хрестоматия. Детям, разумеется, только два четверостишия и можно давать, дальше нельзя - они еще маленькие. А нам, взрослым, это можно. Вы говорите: "Мещане". Это не мы мещане, это вы - младенцы!
Тот же член мочу выводит
И детишек производит
В ту же дудку дует всяк -
И профессор и босяк!
Это Гейне. "Орлеанскую девственницу" писал Вольтер, а "Гаврилиаду" - Пушкин.
Казалось бы, теперь и палец некуда просунуть, но этот парень не зря рвался в лидеры. Он сказал:
-Вы нас ловко увели в другую сторону, завели черт знает куда. Не о великих мы говорим, а про Евтушенко. А он - бездарь, понимаете? Его стихи, как дешевые базарные клеенки, на которых лебеди нарисованы и пышнотелые красавицы. Вам это нравится, потому вы - мещане!
Спор разгорелся с новой силой, уже выходя порой за академические рамки.
-Запомните,- сказал я, - сравнение не есть доказательство. Вы можете сравнивать с клеенками, с корзинками, картинками, картонками и маленькими собачонками, и все это бездоказательно. Сравнение не есть доказательство. С этого начинается любой учебник формальной логики. Впрочем, до физики Краевича вы еще не дошли...
-А вы дошли?.. У вас доказательства?.. Они у вас в рукаве? Ха-ха-ха,- смеялся он саркастически.
-Я докажу, докажу,- сыпал я своему врагу пронзительно. - Ваши стихи, уважаемый поэт Ермилов, в книготорге, и никто даже об этом не знает. И стихи ваших коллег-сотоварищей - там застыли айсбергами.
-Ну и что,- сказал поэт Ермилов и побелел,- ну и что,- повторил он, и зрачки его расширились.
-А вот что,- продолжал я, уже перешагнув заветную черту, - вот что: завезите в книготорг стихи Евтушенко, и придется конную милицию вызывать, чтобы толпу сдержала. За его стихи будут кассу ломать. И я буду в этой толпе...
-Не нужно Вам в толпу,- произнес мэтр, сохраняя величие,- я Вам эту книжицу просто так дарю. Зачем мне этот бездарь в доме?
Я смешался:
-Почему просто так, зачем просто. Да за этот томик я вам целую связку книг...
-Просто так, просто так,- великодушничал мэтр, опять набирая силу.
-Когда же мы это сделаем? - жадно ухватился я.
-Сейчас, прямо сейчас, вот только жену провожу домой, а сам на вокзал - уезжаю, творческая командировка... Так что пошли вместе, и я вам вручу эту бездарь...
-А ты не распоряжайся чужими книгами,- сказала вдруг миниатюрная красавица.- Евтушенко мой, он мне нужен для работы.
И обращаясь к мужу:
-Ты наговорил здесь много ерунды. Талантлив ли Евтушенко? Да, талантлив. Тем хуже. Он развращает своим талантом нашу молодежь. Он - апологет супружеской измены. А пропагандировать супружескую измену нельзя.
Она говорила легко, как по писаному.
-Семья - ячейка общества... И общество не может и не будет равнодушно взирать... И мы в молодежной газете ведем борьбу с этим явлением. Проблема и без того серьезная... Вот для чего мне нужен Евтушенко, чтобы вести борьбу... Супружеская измена - дело не личное... общественная характеристика... Подрыв устоев...
-Вам нравится домострой? - обратился я к ней, уже раскручиваясь на новую спираль.
-Ладно, хватит,- сказала она и махнула точеной своей ручкой, - надоело!
Она перевела дух и обратилась ко мне уже другим голосом:
-Вот вы хирург, не знакомы ли вы с Вилем Харитоновичем Мухиным?
-Я его знаю очень хорошо,- ответил я, и сразу все изменилось вокруг.
-А что Вы можете о нем рассказать?
-Я могу рассказать... Я могу рассказать... что у меня нет слов, чтоб о нем рассказать. Понимаете, это звезда на нашем хирургическом небе или комета... Я не видел таких хирургов, я в клиниках бывал. Таких нет нигде. Огромный талант, понимаете. И человек - прекрасный, удивительный, недосягаемый... Она сказала:
-Я очень рада, значит, не ошиблась, я готовлю сейчас о нем большой материал в газету. На таких примерах и нужно воспитывать нашу молодежь, как вы думаете?
-Конечно, разумеется!
Она засмеялась:
-Ну, слава Богу, пришли, наконец, к общему согласию.
Мы распрощались на улице, было половина первого ночи. На следующее утро к восьми часам я уже был на работе. В дверях появился Виля, веселый, свежевыбритый, в накрахмаленной шапочке и в халате. Он сказал.
-Ты что это придумал: звезда, комета, таланты, поклонники...
Я посмотрел на часы:
-Когда ты успел об этом узнать? Мы же расстались с ней в половине первого ночи!
-Очень просто: я провел ночь с этой женщиной.
-Вот сволочь!
-Ничего подобного,- быстро возразил Виля и выставил большой палец.- Такая вот баба!
-Да я не про это. У нее, видишь ли, том Евтушенко, но не для того, чтобы читать, а чтобы бороться с супружескими изменами. Она весь вечер мне мозги сушила... Материал говорит о тебе - для юношества...
У Вили Мухина было еще одно качество. В круговерти разговоров, общений и контактов он привык выдергивать, как рыболовным крючком, именно то, что ему было нужно. Вот и сейчас он уловил свое. Быстро набрал номер по телефону:
-Танечка, здравствуй, детка, это я. Слушай, сейчас узнал, что у тебя есть томик Евтушенко. Ага... Так ты его сегодня на ночь захвати. Договорились? Ну, целую, зайка, пока!
...И снова шестнадцать операций, в перерывах - сигарета на зажиме, потом в тюремную больницу - вновь оперируем. Потом к собакам - трансплантация сонных артерий. Час ночи. Домой? Но едет на вокзал в поздний ресторан: шампанское, конфеты в роскошной коробке. (Жаль цветов нет!). Да куда же ты, Виля, спать надо, с ног же валимся.
-А у нее сегодня муж опять в командировку уехал...
И ни усталости уже, ни тени в глазах, сам играет, как шампанское, улыбается - и в такси!
Он умер после третьего инфаркта совсем молодым, ему было 33 года: возраст Христа.
Дела давно минувших дней. Преданья старины глубокой... У Вили Мухина было множество женщин, искренне преданных ему душой и телом. Подернутые дымкой забвения многочисленные связанные с ними истории переплелись корнями фабул и, выражаясь торжественным слогом, породили древо этого рассказа.
Виля был очень естественный и цельный, себе никогда не изменял, всегда держался своего стиля, а внешне прост и улыбчив.
Казаться улыбчивым и простым.
Самое высшее в мире искусство...
Свободное копирование
