5 [января]. <...> Вечером, когда пришел [доктор] Кунаков, я был с учениками в комнате невестки. Емельянов, Вылугин, Фалек и я работали над письмом т. Жданову в защиту Емельянова. Невестка дежурила в это время у дочки и сейчас же позвала меня.
Кунаков был доволен ходом болезни, состоянием дочки, ее веселой оживленностью. <...>
По его уходе невестка дежурила у дочки, а я до 12 ч. 45 м. был с товарищами. Дочка живо интересовалась письмом к т. Жданову, и я обещал ей прочесть его.
<...>
На днях невестка была в загсе за справкой о смерти Толи. Справку ей почему-то не дали. 5 декабря, по моему совету и по своей мысли, она ходила в тюрьму на улице Воинова. Работник в окне, где сдают деньги-передачу, в ответ на ее слова: «Анатолию Эсперовичу Серебрякову», — сказал, как всегда: «Передача не разрешена». — «Скажите, что же, он жив, здоров?» — «Жив и здоров». — «А мне сказали, что он умер!» — «Кто сказал?» — «Прокурор!» — «Нет, он жив и здоров!» Когда я давал ей совет сходить сюда, я имел в виду, что связь этого приемщика передачи с заключенными, наверное, короче, стало быть, точнее. У прокурора связи с ними в таком случае, как данный, пожалуй, посложнее, помноголюднее. У первого, т.е. у приемщика, связь равна: заключенный + администрация тюрьмы; у прокурора — заключенный, администрация тюрьмы, следователь, секретари, так что у приемщика меньше данных для ошибки.
<...>
Свободное копирование
