3 [января]. <...> Днем Миша принес мне фото с моей картины, находящейся в Третьяковской галерее. Когда в 1922 г. ее посылали на выставку в Берлин, репродукция с нее появилась в журнале «Жар-птица». Я знал об этом, но журнала достать до сих пор не мог. Миша разыскал его в Доме театральных работников, попросил дня на два домой и переснял эту картину. Когда я показал это фото дочке, она <...> спросила, когда написана картина. Узнав, что в 1915 г., стала волноваться, писать и говорить, что теперь художники все неискренно пишут картины на социальные темы, не от чистого сердца, не из любви к пролетариату, а Филонов делал это дело уже в 15-м г.! <...> И возмущалась, что эта вещь висела в Третьяковке под потолком, а сейчас там же в подвале лежит. «Погоди, дочка! Были бы картины — оценка им настоящая будет [дана] рано или поздно! Вот ты выздоровеешь, поедешь с моим письмом к т. Сталину, в ЦК. Пусть рассудят, кто прав в моей борьбе на фронте Изо! Мы с тобой доживем до иных времен! Не всегда по искусству хозяином будет фашистская сволочь, как теперь!» Я и раньше высказывал эти надежды дочке, всегда она относилась к ним скептически: «После твоей смерти тебя признают!» Но сейчас с нарастающим восторженным удивлением выражала согласие со мной. <...> Сказала, что непременно поедет в Москву по этому делу. <...>
Вечером у меня были ребята — Фалек, Емельянов, Вылугин, Миша, Дормидонтов, Вадим. Обсуждали письмо Жданову. Через каждые 5 минут я бегал к дочке, она спокойно читала о Гойе из Мутера «История живописи». <...>
Свободное копирование
