29 сентября в 4 часа вахмистр отпер дверь моей камеры, и я переступила ее порог в последний раз. Серьезная, ушедшая в себя, без радости, как будто и без горести, я шла по коридору, устройство которого из сетки и балкона я при поступлении в крепость никак не могла понять; шла по мостику, пересекающему сетку, которая делит здание на два этажа. "Мост вздохов" звала я его в память моста, по которому во дворце дожей венецианские крамольники шли на казнь. Сотни и целые тысячи раз проходила я по этому мосту, примыкающему к камере № 26, в которую я была заключена при поступлении в крепость. По нему каждый день я шла на прогулку, как теперь шла в последний раз. Лестница и крыльцо, некогда так удивившие меня своим видом, не вязавшимся с наружностью тюрьмы, похожей на конюшню или на фабричное здание...
Небольшое пространство тюремного двора и постройка, в которой помещается кордегардия, - рубеж, на котором кончается наше мертвое царство и за который много лет выносили только покойников.
Уверенным, привычным шагом иду я по привычным местам, как ходила раньше, тысячи раз ходила; иду, как будто меня ждет обычная прогулка или работа в мастерской, а не великий перелом жизни - возвращение в "мир"...
Но как только я переступаю за рубеж, вхожу в новую, непривычную обстановку, мне делается дурно: тело теряет равновесие, пол, как вата, подается под ногами, а стена, за которую я тщетно стараюсь ухватиться рукой, быстро, как декорация, убегает вперед.
- Я не могу идти! - с плачем восклицаю я. - Я не могу идти - стена двигается!
Сопутствующие жандармы подхватывают меня, не давая упасть.
- Это от свежего воздуха, - успокоительно объясняет вахмистр.
Эти слова о воздухе в комнате, которая никогда не проветривается и где днюют и ночуют из года в год двенадцать солдат гарнизона, теперь выстроившиеся в ряд, сразу отрезвляют меня.
Одна минута - и мы выходим. Я оборачиваюсь назад и отдаю последний поклон по направлению к тюрьме. Там, где только можно, товарищи, прильнув к железным рамам окон, машут платками: "Прощайте! Прощайте!"
Пароход, который должен увезти меня в Петербург, еще не пришел, и мне приходится ждать его в душной и пыльной канцелярии, где комендант и его подчиненные толкутся без всякой надобности.
- Не хотите ли чаю, Вера Николаевна? - спрашивает комендант.
Хороша эта "Вера Николаевна"!
В продолжение 20 лет для меня не было имени "у них". 20 лет я была для них только номером: номер 11-й - постоянно звали они меня; какие-нибудь 10 минут назад я все еще была номером 11-м... А теперь вдруг стала Верой Николаевной.
Нет! Не хочу я их любезности.
Проходит час, быть может, больше. Наконец является смотритель, неприятный, незначительный, упрямый человек, к которому все мы относились брезгливо.
- Пожалуйте,- произносит он, и небольшой толпой мы двигаемся к воротам крепости.
Несколько шагов еще - и тюрьма, в которой остаются товарищи, скроется из глаз. Но я не оборачиваюсь - боюсь обернуться: хочется во что бы то ни стало сдержать свои чувства.
За воротами, направо, лежит Ладожское озеро. Нисходящее солнце освещает его, и в отраженных лучах оно блестит, ослепительное, как ртуть, наполняющая широкое, плоское блюдо.
Впереди небольшого мыса, которым кончается остров, темнеет Нева, и ее воды, покрытые мелкой рябью, отливают свинцовым блеском. Посреди течения маленький белый пароход стоит неподвижно, а на другом берегу в нежно-розовой дымке смутно выявлены очертания селения.
Все красиво. Я сознаю эту красоту, но не чувствую ее, не радуюсь ей, не восхищаюсь и сама дивлюсь, что остаюсь холодной и только наблюдаю.
Солнце стоит на свободном, ничем не ограниченном горизонте. Ну, так что же!
Темная полоса облаков протянулась на запад. "Какой акварельной краске соответствует цвет этого облака? - размышляю я и определяю: - Neutral Tinte". Вглядываюсь в целое - в уме встает вопрос: какую иллюстрацию в "Ниве" воспроизводит этот ландшафт?..
В катере в сопровождении смотрителя и жандармов я подъезжаю к пароходу: на нем не видно ни души.
"Полундра", - читаю и запоминаю я его название.
""Полундра" на жаргоне матросов означает "берегись"", - объясняет несколько дней спустя на свидании мой брат Николай.
Сколько раз потом это слово "полундра" сжимало мне сердце! На пороге новой жизни, после всего, что было, вместо бодрящего слова привета судьба грозно вставала предо мной и бросала жестокое "Берегись!"...
Хотела ли она предостеречь: "Не питай иллюзий!" Хотела ли сказать: "Мало! Будет тебе и еще!"
И зловещее предостережение мучило, суля и за стеной горести и печали.
На пароходе недалеко от Петербурга я спросила, куда меня везут.
Смотритель отвечал:
- Вчера ваших двух товарищей ** я отвез в дом предварительного заключения, но вы будете в Петропавловской крепости.
______________
** Василия Иванова и Ашенбреннера.
Сердце сжалось: опять крепость!
Свободное копирование
