Среди затишья и полного спокойствия, установившегося в 1902 году, в тюрьме неожиданно разразилась беда, и твердое, как нам казалось, здание наших по крупицам собранных приобретений распалось, как жалкая игрушка.
2 марта мы пришли с прогулки часу в пятом вечера, и камеры были заперты, когда я услышала шум отпираемых по очереди дверей, что показывало, что происходит какой-то необычный у нас обход.
Загремел замок и в моей двери; вошел смотритель с двумя-тремя жандармами.
- Комендант недоволен беспорядком в тюрьме, - произносит он с важным видом своим негромким, тусклым голосом. - Этому должен быть положен конец, и с сегодняшнего дня инструкция будет применяться в полной мере, - заканчивает он и собирается уходить.
- В чем дело? Какой беспорядок? - говорю я. - Никаких замечаний нам не делали, совершенно непонятно, чем вызвано ваше заявление.
- Комендант недоволен. Инструкция будет применяться с сегодняшнего дня, - повторяет он. - Ничего больше сказать не могу.
- Уж не случилось ли чего на воле?- спрашиваю я, зная, что происходящее на свободе обыкновенно отражается репрессиями в тюрьме.
- Ничего не знаю.
- Но откуда исходит это распоряжение; из Петербурга или отсюда?
- Отсюда, - отвечает смотритель, поворачиваясь к двери.
- Мы не можем подчиниться инструкции,- говорю я ему вдогонку, - она связывает по рукам и ногам. При ней дышать нельзя: нарушения неизбежны; вам придется сейчас же готовить карцер.
- И приготовим, - спокойно произносит смотритель.
Подобные же краткие разговоры происходят и в других камерах.
Мы взволнованы, встревожены и недоумеваем: откуда такая напасть? Состояние тюрьмы совершенно не давало к тому повода: жили мирно, никого не трогали и нас не трогали, почему же нам грозит восстановление старого режима, уничтожение всех маленьких улучшений, завоеванных на протяжении многих долгих лет? 18-20 лет, а некоторые больше, мы в тюрьме. Мы устали, состарились в ней. Кажется, можно бы дать нам покой и мирный труд. Так нет же, опять хотят историй, шумных столкновений и стычек. Старой инструкции мы вынести уже не можем: мы не новички, наше настроение не то, что было в первые годы. Наши нервы обнажены и не могут не реагировать с неудержимой силой.
Тревожен и беспокоен этот вечер: кто лихорадочно бегает взад и вперед по камере; кто неподвижно лежит на койке; не читается книга и падает из рук. Иной совещается то с одним, то с другим соседом путем традиционного стука в стену. Нервы напряжены, как натянутые струны: что предстоит нам, чем вызвана репрессия? Опять неизвестность. Опять мы "слепцы" Метерлинка. В тюрьме все было благополучно, значит, на воле что-то произошло? Какая-нибудь катастрофа? Событие мировой важности? Воображение работает, возбуждение растет, и в ту же ночь прорывается в сценах, небывалых в стенах Шлиссельбурга даже в первые годы.
Свободное копирование
