Прошел, должно быть, месяц или полтора, когда однажды ко мне в камеру вошел высокий пожилой жандармский генерал с лицом довольно красивым и симпатичным. "Моя фамилия Середа, - отрекомендовался он. - По высочайшему повелению я назначен для расследования политической пропаганды в войсках по всей империи".
Он взял мою руку и, несмотря на сопротивление, поцеловал ее. "Вы хороший человек, - сказал он. - Ваше несчастье, что, выйдя замуж, вы не имели детей".
После этого оригинального вступления, когда мы сели, я задала вопрос, как предполагает он использовать свои широкие полномочия: думает ли создать подобно Желеховскому процесс-монстр и на этом сделать карьеру или, не раздувая дела, ограничиться преданием суду немногих.
"Нет, создавать большого дела я не намерен, - отвечал Середа, - суду будут преданы лишь самые деятельные".
Он так и сделал: судили по нашему делу 14 человек; из них военных было только шесть, а могли судить несколько десятков.
Потом генерал стал делать признание: он не реакционер и не сторонник существующей системы, только долги заставляют его оставаться на службе. "Если б не это, я не был бы здесь, - признавался он. - Я люблю свободу, но политическим убийствам не сочувствую. Я понимаю борьбу на баррикадах, но не удар кинжалом из-за угла".
После этого посещения меня оставили в покое, так как показания, представлявшие очерк революционного движения автобиографического характера, были мной закончены и сданы еще до посещения Середы и он пришел, уже прочитав их ***.
______________
*** Эти показания произвели впечатление на жандармов. "Они переходят из рук в руки, и мы читаем их, как роман", - говорил мне капитан Домашнев. Н. В. Муравьев взял с них копию и несколько лет спустя давал их на прочтение моему мужу, А. В. Филиппову, служившему по министерству юстиции.
Свободное копирование
