— Забастовка идет! Гляди, ребята!
— Вот они, красные флаги!
— И где? Это фуражка начальника станции!
— У-у, дура! Фура-ажка!.. Вон трепыхается!..
Среди солдат была суетня и оживление. Мы вышли на площадку. Все теснились и смотрели вправо. Через полотно дороги чернела и медленно двигалась большая толпа.
Но мы поднимем гордо и смело
Знамя борьбы за рабочее дело...
Порожний паровоз, свистя, промчался мимо и на миг закрыл все.
Толпа окружила поезд, только что пришедший с запада. На площадке вагона стоял смертельно-бледный, растерянный жандармский офицер и что-то говорил толпе.
— Врешь, подлец! — кричали ему.
— Убийца! Каин!
— Кровопийца!.. Насосался христианской крови?
Наш поезд двинулся, угрожающе свистя на кипевшую, взмахивавшую руками толпу.
Проводник вагона на ходу вскочил на ступеньку. Мы набросились на него с расспросами, — что это было, в чем дело?
— Это ратмистр приехал с пассажирским поездом из Нижне-Удинска. Там по его приказу была стрельба. Двадцать рабочих пострелял. Вот мы и хотели посмотреть, что это за человек, который в людей стреляет. И у нас есть ратмистр и в Чите, а нигде в народ не стреляли.
— Что же они, бить его пришли?
— Не бить, а сделать ему позор.
Были у проводника такие хорошие, ясные глаза. Они с недоумением широко раскрывались при рассказе о стрельбе по безоружным людям. Что это? Откуда у всех, с кем мы теперь встречались, эти светлые, чем-то изнутри осиянные лица, как будто совсем люди были из другой породы, чем два года назад?
Свободное копирование
