О М.Е.Салтыкове я пока ограничусь немногими словами.
Я видела его еще в мундире лицеиста в начале сороковых годов в доме M.А.Языкова. Он приходил к нему по утрам по праздникам. Юный Салтыков и тогда не отличался веселым выражением лица. Его большие серые глаза сурово смотрели на всех, и он всегда молчал. Помню только раз на лице молчаливого и сумрачного лицеиста улыбку. Он всегда садился не в той комнате, где сидели все гости, а помещался в другой, против дверей, и оттуда внимательно слушал разговоры.
Как теперь помню Белинского, расхаживающего по комнате, заложив, по обыкновению, руки в карманы и распекавшего А.С.Комарова, известного всему кружку хвастуна. У Комарова было плаксивое выражение в лице, так что смешно было на него смотреть. Панаев, Языков и еще двое не литераторов, но постоянных членов кружка, слушали его распеканье. Я сидела против двери, и мне было видно лицеиста.
- Господи, зачем я вру! - патетично воскликнул Комаров.
- Мамка вас в детстве зашибла! - заметил ему Белинский.
При этих словах на лице у лицеиста изобразилась улыбка.
- Чудеса, сегодня ваш мрачный лицеист улыбнулся, - сказала я Языкову.
- Я знаю, - отвечал Языков, - что он ходит ко мне, чтобы посмотреть на литераторов. Он сам стихи пишет, и их напечатали в "Библиотеке для Чтения". Кто знает! может, и будет со временем известным поэтом.
Потом я слышала от Языкова, что Салтыков окончил курс в лицее и продолжал писать стихи. Затем я не видела Салтыкова до 1847 или 1848 года.
Однажды я шла с Панаевым по Невскому, и мы встретили графа Канкрина, который был хорошо знаком с Панаевым. С Канкриным шел какой-то статский. Оба раскланялись с Панаевым.
- Кажется, это тот сумрачный лицеист, который бывал у Языкова? - спросила я Панаева.
- Да, это Салтыков, - ответил мне Панаев, - он теперь написал повесть, читал Канкрину, и тот в восторге от нее, пришлет ко мне прочесть, чтобы напечатать в "Современнике".
Канкрин сам привез Панаеву рукопись Салтыкова. Панаев прочел ее, но возвратил назад, потому что нечего было и думать, чтобы цензура пропустила ее, и сказал при мне Канкрину:
- Пусть лучше автор отдаст в другой журнал, там авось пропустят. А цензура в "Современнике" такую повесть не только запретит, но еще гвалт поднимет.
Свободное копирование
