19 мая 1875 года, понедельник
Юбилей академику и вице-президенту В.Я.Буняковскому в честь пятидесятилетия с того времени, как он получил степень доктора. Торжество было велико. Адресам от разных учебных мест, университетов, речам и всяким другим изъявлениям не было конца. Государь прислал Александровскую ленту и велел производить Буняковскому прибавку к полученной им прежде аренде в 1500 рублей. Выбита медаль в честь его, установлена премия за лучшее сочинение по части математики. Что Буняковскнй действительно почтенный, прекрасный человек и замечательный ученый -- это совершенно справедливо, и, следовательно, справедливо и воздать ему подобающий почет. Но у нас ни в чем нет ни чувства правды, ни чувства меры. Все становится какою-то фальшью оттого, что преувеличивается нет померно. Бедный Буняковский не знал, куда деться от добродетелей и всех похвальных и высоких качеств, которыми его венчали. Ему оставалась только одна еще добродетель -- снести свое величие. Моя речь была всех сдержаннее, хотя, конечно, выставляла на вид все, чем он заслуживает уважение и любовь. Она произвела благоприятное впечатление, и меня удостоили похвал за нее.
Да тут же, кстати, или, вернее, некстати, многие заговорили и о моем юбилее. Противлюсь этому сколько возможно, в глубоком убеждении, что мне вовсе не подобают подобные овации. По этому поводу у меня сложилась сказочка. Один добрый человек, приехавший откуда-то издали, вздумал, между прочим, осмотреть здесь сады, парки и огороды. "Вот, братцы, -- сказал он занимающимся этими делами, -- я видел, как усердно вы работаете над капустою, картофелем, репою, огурцами и другими такими же полезными вещами: они выходят у вас прекрасные. Все это хорошо потому именно, что полезно. Но зачем у всех занимающихся этим родом культуры такая односторонность? Знаете ли вы, зачем я прибыл сюда? Я хочу развести здесь ананасы, померанцевые и лимонные деревья". Слушавшие улыбнулись и ничего не отвечали. А между тем новый деятель купил землю, начал ее всячески взрывать, удобрять и насаждать свои прекрасные растения. Но вышло то, чему надлежало быть. Все его насаждения пропали от мороза и жестоких северо-восточных ветров. Земля оказалась также вовсе неспособною принять то, что ей навязывали. Труд и издержки пропали даром, и, конечно, жалкий предприниматель остался ни при чем.
Скажите же, друзья мои, следует ли ему воздвигать за его, впрочем, добрые намерения памятник? И сам он разве поверит, что заслужил его? Примените это прямо ко мне, и выйдет, что я совершенно прав, не соглашаясь на мой юбилей. Ведь я то же делал, что этот добрый, но нелепый садовник, проведя всю жизнь свою в насаждении в умах возвышенных нравственных идеалов, понятий о человеческом достоинстве там, где в них вовсе не видят надобности. Вместо картофеля и капусты я хотел разводить лимоны и померанцы.
Хорошо еще, что меня совсем не прогнали, а относились ко мне великодушно, давали мне хлеб, без сомнения видя во мне забавного ребенка.
Делянов более всех расточал мне любезностей и за мою речь и за биографию Муравьева, напечатанную в министерском журнале.
Обед был, как обыкновенно, шумный и со множеством спичей, которые, разумеется, под влиянием шампанского были еще великолепнее. Грот, впрочем, сказал очень милую вещь, выкопав где-то стихи, которые некогда писал Буняковский. Они и послужили ему темою для искусного оборота, что Виктор Яковлевич не был односторонним ученым.
Свободное копирование
