3 ноября 1872 года, пятница
В общем заседании Академии выбрали в члены Второго отделения Сухомлинова 26 голосами против 4.
Историю моей жизни, как и всякую историю, можно разделить на периоды, означая их таким образом: период от одной ошибки к другой таких-то годов, -- этих периодов можно насчитать множество. Конечно, по совести, я не могу сказать, чтобы ошибки эти состояли из дурных или предосудительных дел. Но несомненно то, что каждая из них чрезвычайно много вредила моим успехам в жизни и по службе и часто мешала даже действовать, как бы я мог, и для общества. Теперь остается мне не сделать еще одной, и, может быть, самой вредной ошибки -- не впасть в уныние от всех прежних с их печальными последствиями.
В прошедшее воскресенье в фельетоне "С.-Петербургских ведомостей" Незнакомец [Суворин] объявил, разумеется шуточно, что он умер. Теперь слышно, что он действительно для фельетона умер. Цензура такие сделала на него натиски, что он должен был прекратить свою литературную деятельность по этой части. Итак, эта почти единственная живая струя в газете иссякла от дуновения холодной -цензурной бури. Дело в том, что фельетон Незнакомца отличался вообще умом и остроумием и все его читали, и поэтому он признан вредным.
Граф Д.А. взял на себя роль сыщика. Всякую мысль в печати, сколько-нибудь не согласную с его умопредставлениями об учебной части, он отыскивает с заботливостью, Достойною лучшего дела, и представляет ее куда следует как преступную. Так поступил он, между прочим, с "Беседой", два номера которой поэтому остановлены и один даже, говорят, сожжен в Москве. В таких прекрасных занятиях ему служит главным помощником Георгиевский, сделавшийся ныне великим деятелем.
Слышно о Каткове, что он действительно болен и едва в состоянии будет продолжать свою газету, которая, впрочем, находится ныне в упадке. Число подписчиков ее сильно уменьшилось.
Репрессивные меры по делам печати достигли своего апогея и вместе с мерами по министерству народного просвещения составляют самое замечательное явление нашего времени. С правительственной точки зрения, вероятно, все эти меры считаются полезными и необходимыми для восстановления в России доброй нравственности и уважения к администрации, сильно потрясенных в последнее время., Но стараясь достигнуть одного, власти разрушают другое. Не то еще важно, что под гнетом репрессивных распорядков общество безмолвствует и терпит много такого, что терпеть не хотелось бы и не следовало бы, не то важно, что умственный горизонт вообще становится темнее и темнее, падает дух в среде науки и мысли, умы впадают в апатию и тупеют, теряется всякое доверие к чему-нибудь высшему, кроме материальных влияний, -- следовательно, усиливается разврат, -- сколько важно то, что наши умственные и нравственные силы парализуются. Мы возвращаемся прямо ко времени перед Крымскою войною.
"Не угашайте духа, не угашайте духа!" Напрасны эти высокие слова, это выражение глубочайшей истины, как и другие слова: "Не от хлеба единого человек жив бывает, но от всякого слова Божественного".
Впрочем, не глубокая ли также истина заключается в словах: "Всякий народ бывает управляем так, как он заслуживает"; следовательно, тут помочь нечем и, следовательно, и огорчаться нечем: "все должно идти к концу, как угодно творцу", по словам Шекспира.
Свободное копирование
