11 июля 1872 года, вторник
Когда приходится прямо лицом к лицу иметь дело с житейскими тревогами, с разными несовершенствами нашего общественного быта и т.п., то естественно, что наше чувство возмущается, и мы готовы во всем этом видеть какое-то исключительное бедствие, которому мы преданы в жертву злою нашею участью. Но этой-то исключительности вовсе нет. Мы, как капли, повинуемся общему течению волн и терпим то, что люди всех племен и всех веков терпели и будут терпеть до скончания мира. Поэтому, чувствуя зло, нас постигающее, мы не должны его преувеличивать и делать из него выводы такого, например, свойства, что если бы те и те хотели, то вот его и не было бы. Самое великое бедствие состоит в том, что люди, заведующие судьбою общественных дел, большею частью или неспособны, или недобросовестны, или беспечны, и чем они выше, тем по меньшей мере беспечнее, то есть невнимательнее к чужим интересам, имея в виду только свои собственные. Но ведь это такое же зло, как холера, как неурожай, угрожающий голодом, как смерть.
Глупого, конечно, нельзя назвать умным, злого -- добрым, эгоиста -- готовым служить честью другим людям, обществу. Мы не можем не относиться к этому критически, не можем не желать лучшего, даже не можем не покушаться достигать этого лучшего, сколько позволяют наши силы. А все-таки в конце концов вы придете к выводу: "так бывает, так будет и так должно быть".
Вечером на музыке услышал от доктора Барча, что Пекарский, живущий на даче от меня через несколько домов, умирает или уже умер от холеры. Доктор только что от него; он нашел его при последнем издыхании и ничего уже сделать не мог. До него его лечили еще несколько докторов и не успели спасти несчастного.
А вот говорят, что он уже и умер.
Бедный Пекарский! Я дня четыре тому назад виделся с ним: он весело гулял в парке. До того он жаловался несколько на расстройство желудка, но он не обратил на это особенного внимания. Это большая потеря для Академии и науки. Он много и честно трудился для них.
Свободное копирование
