17 февраля 1872 года, четверг
В публике сильное неудовольствие и ропот на запрещение "Голоса". Говорят, что великий князь Константин Николаевич выразил по этому поводу свое негодование Тимашеву, который извинялся тем, что редактор, Краевский, дурной человек: "Надеюсь, однако, -- возразил великий князь, -- что вы меня не считаете дурным человеком, а вот я читал всегда "Голос" с большим удовольствием. Вероятно, много найдется таких, как я. За что же вы лишаете общество .полезного органа печати?
В самом деле, мой старый приятель Катков дошел до последней крайности, противодействуя всему, что в нынешнее царствование сделано хорошего в России. Он, как бешеный, кидается на новые суды, на общественное мнение, на всех, кто не разделяет его классических проектов, во всем видит преступление, измену, нигилизм. Все это страшно надоело всем, и даже прежние почитатели его решительно от него отшатнулись. Я знаю некоторых, которые перестали выписывать или читать "Московские ведомости". В обществе решительно господствует мнение, что по его доносу запрещен и "Голос". Если это правда, то как это назвать? Мне Краевский говорил, что ему подлинно известно, что это правда.
Был на днях у Воронова и прочитал у него мнение Головкина, представленное председателю Государственного совета, великому князю, о новых временных правилах цензуры, внесенных в Совет. Мнение это написано с замечательным умом, правдою и твердостью. Оно все проникнуто мыслью в защиту свободы печати, разумеется в известных пределах, и пагубности репрессивных против нее мер.
Свободное копирование
