1870 - 57

21 октября 1870 года, среда

   Обедал у дяди Марка и виделся там с Пироговым. Лет двадцать тому назад я впервые познакомился с ним у покойного Чивилева. Теперь ему, как он сам сказал, уже семьдесят лет, но он довольно бодр еще и свеж. Он живет постоянно в своем имении в Каменец-Подольской губернии и теперь едет туда на возвратном пути из-за границы, где был, по поручению императрицы, для изучения разных средств помощи раненым. Между прочим, он говорил, что Базен сдался с своею армией вовсе не от голода: в лагере его не было соли и было мало мяса, но хлеба имелось вдоволь. Пирогов узнал об этом под самым Мецом.

   От меня нередко требовали услуг по делам печати и народного образования. Худо ли, хорошо ли я их исполнял, но услуги эти всегда покоились на основе строгой честности, то есть все, что я делал и старался делать, то было мною делано не в угоду какому-нибудь лицу или системе, не соответствовавшей моим понятиям и пользе общественной. Главною моей целью было соглашение интересов государственных с общественными. С этой целью принял я на себя и звание члена комитета для учреждения дел по печати, состоявшего из графа Адлерберга, Муханова и Тимашева. В таком духе объяснялся я лично и с самим государем. Так же точно принял я на себя основание газеты "Северная почта". Так поступал я и во время моего тесного союза с министерством народного просвещения под управлением Норова. Успехи часто не соответствовали моим -- говорю, смело подняв голову, -- честным и бескорыстным намерениям. Но тут уже была не моя вина, да может быть и ничья, а вот разве тех тревожных и быстро сменявшихся обстоятельств, среди которых вращались люди и вещи. Я никогда не был способен сделаться ни радикалом, ни ультраконсерватором. Глубокое, твердо укоренившееся во мне с детства чувство справедливости и уважение к правде решительно делали меня неспособным к каким бы то ни было односторонним и преувеличенным требованиям. Воздавать кесарю кесарево и Божие Богови -- я всегда признавал за начало, в силу которого и должны устраиваться дела человеческие. Меня часто упрекали в идеализме. Но я полагаю, что самые недоброжелатели мои не в состоянии обвинить меня в своекорыстии и в антиобщественных стремлениях и вообще в страстях, которые были бы недостойны человека и гражданина.

   Вот что я могу, как говорится, положа руку на сердце, сказать с полным спокойствием совести. (Это часть моей чистосердечной исповеди перед Богом и людьми моего народа и моего времени.)

   Что касается моего идеализма, то он состоял в том, что я питал и продолжаю питать непреодолимое отвращение ко всяким дрязгам и мелочности в жизни, науке и литературе. Этого я нимало не вменяю себе в достоинство, напротив, думаю, что в житейском и практическом смысле это большой недостаток. Но, как говорит Манфред Байрона, в этом "я не мог преодолеть моей природы".