28 апреля 1868 года, воскресенье
Утром у князя Вяземского, у которого просидел часа два. Получил от него "Мессиаду", переведенную неким Писаревым.
Аксаков опять напрашивается на предостережение. Говоря о смертной казни, он представляет виселицу, путешествующую по России для внушения нравственности. К сожалению, честный Аксаков, очевидно, смешивает твердость характера с упорством самолюбия, которое не хочет уступить подчас необходимым требованиям приличия -- будь оно общественное, государственное или какое другое. Но если нельзя показаться в общество без штанов или в какой-нибудь странной, нелепой одежде, то едва ли позволительно и говорить даже полезные вещи так, чтобы это было оскорбительно для тех, кому мы все-таки обязаны некоторым уважением. Защитники печатной невоздержанности говорят, что ведь это только такой тон и нельзя же посягать на форму выражения, употребляемую писателем. Мне кажется, что такое правило, как и всякое другое, не может быть принято без известного ограничения. Тон, конечно, есть моя индивидуальность; но разве можно безусловно следовать всем внушениям этой индивидуальности? Ведь сам писатель без сомнения рассердился бы, если б ему сказали: "вы лжете" -- вместо того, чтобы сказать: "вы ошибаетесь" или "вы говорите то, что не согласно с действительностью; резкость выражения может заключать в себе прямую обиду, даже когда мы не имели намерения нанести ее. Не уметь воздержать себя от искушения сказать острое словцо или красивую фразу, когда мы рассуждаем о вещах серьезных, и притом рассуждаем всенародно, обличает легкомыслие, чтоб не сказать заносчивость и самолюбие, которое вряд ли заботится об одной только истине, а имеет в виду также эффект, производимый нами самими.
Свободное копирование
