1868 - 7

11 февраля 1868 года, воскресенье

   Почти месяц я не принимался за мой дневник. Много было к тому причин, а в продолжение этого времени со мной опять случилось нечто нелепое в Академии. По взаимному соглашению членов Второго отделения Академии положено было прочесть на крыловском юбилее четыре речи:

   Грот -- черты из литературной деятельности Крылова; Срезневский -- о языке, Бычков --. о переводах басен Крылова на иностранные языки, я--о баснях Крылова в художественном отношении. Больше двух недель работал я усидчиво и приготовил мою речь ко дню юбилея, то есть ко 2 февраля. Настал назначенный день. Публики в академической зале собралось много, хотя часть ее была отвлечена в концерт, который давался в пользу страдающих от голода. Началось чтение. Прочитал свою речь Грот, прочитали Срезневский и Бычков. Их чтение продолжалось менее двух часов: началось в двадцать минут второго, а кончилось в три. Настала моя очередь. Я встаю с места и с тетрадкою в руке направляюсь к кафедре. Но вдруг встает и президент и, обращаясь к публике, говорит: "Этим можем кончить, чтобы не утомлять вашего внимания, милостивые государи". Публика изумлена, не меньше изумлен и я; подхожу к президенту и спрашиваю, почему меня не допускают к чтению. Он пробормотал что-то об утомлении публики. Меня окружают знакомые и незнакомые и, в свою очередь, осыпают меня вопросами: "Что это значит, Александр Васильевич, что вас остановили?" и проч. Ответ мой всем один и тот же:

   "Ничего не понимаю".

   Возвратясь домой, я написал президенту серьезное письмо с протестом за такое нарушение академических правил, которое одновременно наносило оскорбление Академии, публике и мне... На другой же день получил от Литке ответ, который мне все объяснил. Бедный президент тут сам попался... Президент, как он после сам мне объяснил и в письме и лично, не полагал, чтобы это было без моего согласия, и распорядился, как сказано выше. Разумеется, это его не оправдывает, но несколько смягчает его вину. Я поехал к нему, и он мне откровенно сознался, что во всем этом сам был жертвою. Мы расстались дружелюбно. Между тем в "Голосе" появилась заметка, где говорилось, что я сам "отказался от чтения, чтобы не утомлять публику долгим пребыванием в академическом зале". Это было мне с руки, так как вызывало на опровержение, а следовательно, и разъяснение дела публике, которая, впрочем, уже сама ясно его понимала. Я и написал письмо к Краевскому с опровержением напечатанной заметки. Письмо появилось в "Голосе" на другой же день и произвело благоприятное для меня впечатление...

   В "Голосе" появилась статейка в ответ на мое опровержение, лестная для меня и нелестная для кое-кого.