29 декабря 1867 года, пятница
Акт в Академии наук. Я читаю извлечение из отчета Второго отделения. Чтение мое произвело эффект, особенно о Филарете. Мне пришлось много сокращать, дабы не осуществить известного изречения, что самая лучшая речь может наскучить, если она длинна. Я читал 45 минут, и внимание слушателей не успело ослабеть. После акта все академики собрались обедать у Донона. Пир был довольно шумный. Не обошлось без некоторых прений о руссизме и немчизме. Не люблю я этих пустых препирательств и столь же пустых патриотических выходок в обществе, которое должно жить согласно, если оно хочет не вредить, а приносить пользу делу науки. Да притом ведь дело вовсе не в том, чтобы кричать, что мы, дескать, русские, а вы -- немцы, а в том, чтобы заставить себя уважать, поступая честно и трудясь разумно, да не гадить друг другу, как мы так часто делаем в наших русских ассоциациях.
Был, между прочим, спор по следующему обстоятельству; за обедом решено было послать телеграмму Бэру, живущему в Дерпте. Некоторые хотели, чтобы телеграмма была послана на русском языке, другие -- чтобы на немецком. Конечно, и я предпочел бы послать на русском языке. Но так как Бэр едва ли сумел бы прочесть телеграмму по-русски, то и надо было написать ее по-немецки.
А.Н.Майков экспромтом прочел следующее стихотворение за жженкой:
Академия кутит,
В буйстве силы не жалеет;
Это ясно говорит,
Что она уже русеет.
Россия -- странное государство: это страна всевозможных экспериментов -- общественных, политических и даже нравственных, а между тем ничто не укореняется в ней надолго. Залог ли это будущей самобытности, которая не успела еще отыскать своей точки опоры, или доказательство неспособности установиться на чем-либо определенном или твердом, и судьба ее вечно колебаться и бессознательно переходить от одной формы жизни к другой? Избави Бог!
31 декабря 1867 года, воскресенье
Конец 1867 года.
Свободное копирование
