17 декабря 1867 года, воскресенье
Поутру у Тройницкого. Он, между прочим, рассказал мне любопытную вещь, слышанную им во время пребывания его в Одессе от одной знатной и очень умной дамы, хорошо знакомой с разными секретами своего времени. Дело здесь касается причины падения Сперанского. В начале двенадцатого или в конце одиннадцатого года, когда намерения Наполеона насчет России делались более и более очевидными, у нас начали помышлять о средствах обороны. Был, между прочим, представлен, кажется Барклаем-де-Толли, план наших будущих действий, который, разумеется, надлежало хранить в глубокой тайне. Сперанский был тогда всесилен. Государь ничего не предпринимал без его совета и этот план отдал ему на рассмотрение. Сперанский привез его домой, положил у себя на стол в кабинете, а сам снова отлучился из дома. В отсутствие его приехал Магницкий. Ему сказали, что Сперанский скоро вернется, и он решился его дождаться в кабинете, куда имел всегда свободный доступ. Он увидел на столе тетрадь, и так как совестливость не была в числе добродетелей Магницкого, он прочел эту тетрадь и таким образом узнал великую государственную тайну.
Дня через два государю сделалось известно, что французский посланник говорил о плане русского правительства как о деле, о котором знал все до мельчайших подробностей. Понятно, какое впечатление произвело это на государя. О плане никому не было известно, кроме него, автора плана и Сперанского. Государь естественно мог счесть Сперанского предателем, вдвойне изменником: и отечеству и дружбе, и он сильно на него вознегодовал. Этим объясняются в письме к Парроту слова Александра, что Сперанский достоин смертной казни. Одно только непонятно, почему император ни слова не сказал Сперанскому об открытии государственной тайны, но, прощаясь с ним еще накануне его падения, был с ним ласков и милостив по-прежнему. В противном случае дело без сомнения разъяснилось бы, поступок Магницкого обнаружился бы, и Сперанский оказался бы виноватым только в неосторожности.
Свободное копирование
