А вот как поступал Карташов в действительности. Еще с начала 80-х годов для ОР подыскивались и одно за другим отпадали предлагавшиеся помещения. К лету 1988 года директор уже не считал возможным откладывать решение вопроса: управление «Моспроект-2» подготовило проект реконструкции библиотеки (как я уже показала, в Заключении экспертов 1990 года проект был решительно осужден, так как основывался на устарелой и непрофессиональной концепции деятельности и перспектив ГБЛ). Проект этот, отвечавший представлениям Карташова, был принят им без всякого обсуждения с компетентной общественностью — он торопился заключить контракт с югославской фирмой «Интерэкспорт».
Диссертации он намеревался перебросить в Химки, фондам действующего архива, по объему сравнительно небольшим, — найти место в одном из зданий библиотеки. С Отделом рукописей было сложнее, помещение для него все не находилось. Последнее предложение — какой-то дом на Пятницкой улице — в июне 1988 года отвергла пожарная инспекция. И тогда Карташов своим приказом предписывает закрыть Отдел рукописей с 15 июля и к 1 сентября переместить его фонды в бывшую типографию во дворе библиотеки. Что же за помещение было предложено отделу и как повел себя в этой ситуации новый его руководитель Дерягин?
Еще в июне, как видим, вопрос о типографии даже не всплывал. Там еще не был полностью закончен ремонт, шедший всю зиму. 4 мая 1988 года был подписан «Акт работы комиссии о приеме незаконченных строительных работ (курсив мой. — С.Ж.) по реконструкции здания типографии», из которого ясно, что предоставление этого помещения Отделу рукописей вообще не планировалось. Соответственно незачем было рассматривать соответствие температурно-влажностного режима в нем по окончании ремонта требованиям, предъявляемым к книгохранилищу, а особенно к хранилищу уникальных культурных ценностей. Сам же факт еще не вполне законченного, недавнего ремонта влек за собой неизбежную на довольно длительное время сырость. А чтобы устранить ее, требовалось поддерживать высокую температуру, в таком хранилище недопустимую.
И зная все это, Карташов своим июльским приказом распорядился немедленно начать перевозить фонды ОР в типографию, хотя акт о приеме ее здания не был подписан всеми службами и к 19 декабря, когда переезд начался фактически. Даже когда акт наконец подписали, то и Отдел гигиены и реставрации, и пожарная инспекция поставили условием своей подписи устранение ряда неприемлемых параметров. Но и тогда отказалась подписать акт главный хранитель ОР Л.Н. Сколыгина (как отмечено выше, сотрудник далеко не самый принципиальный), письменно протестовавшая против переезда, приводя веские аргументы.
Дерягин же, как и следовало ожидать, оказался несостоятельным и профессионально, и нравственно. Он принял решение директора как данность и с помощью своих подчиненных занялся расчетами необходимого для хранения места. Разумеется, по полной своей некомпетентности не сумел справиться и с этим. Как написано в Заключении экспертной группы по ОР, «администрация отдела оказалась совершенно несостоятельной в расчетах места, необходимого для размещения фондов, что повлекло за собой тяжелые последствия». В единственной известной мне докладной записке директору в связи с переездом, от 14 сентября 1988 года, Дерягин вовсе не протестовал против его решения в принципе, а касался лишь неготовности еще «приспособления бывшей типографии для отдела».
Замечательно, что этот деятель не всегда бывал так равнодушен к судьбе вверенных ему ценностей. Через три года, в ноябре 1991 года, оставшись как ни странно, вопреки Заключению экспертов, на том же посту, он совсем иначе реагировал на обращение к правительству любавичских хасидов о возвращении вывезенных у них во время войны еврейских рукописей. Вот уж чего Дерягин, внезапно оказавшийся ревнителем еврейской культуры, «борцом за национальное достояние», не мог допустить. Он заперся в хранилище и, в случае дальнейших посягательств, поклялся сжечь себя вместе со всем его содержимым! По удивительному совпадению именно за время правления Дерягина из Отдела рукописей было украдено более двухсот еврейских рукописей, что обнаружила потом начатая в 1995 году проверка наличия фондов в отделе. О первых итогах сообщалось в статье преемника Губенко на посту министра культуры Е.Ю. Сидорова «Вокруг Ленинки и ее проблем» в «Независимой газете» от 7 сентября 1996 года: «Уже к настоящему времени ее (проверки. — С.Ж.) результаты чудовищны: на месте отсутствуют 258 рукописей, начиная с IX века, в том числе памятники мирового значения». Чудеса, да и только!
Но предоставлю снова слово экспертам. Они продолжали свое печальное повествование: «Уже осенью 1988 года было очевидно, что здание типографии в целом не приспособлено для хранения рукописных материалов и что более или менее длительное использование его в этих целях может грозить необратимыми последствиями для фондов. Так, согласно Акту обследования помещений сотрудниками лаборатории консервации документов от 30.11.1988 г. в воздухе фиксировались превышающие нормативы колонии грибков, условиям хранения не соответствовал температурно-влажностный режим».
Свободное копирование
