За права ученого - 3

Когда же я через десять лет, в совершенно новых условиях, верну­лась к этой работе, я не зависела от моих преследователей из Отдела ру­кописей. И убедившись, что не могу добиться доступа туда для работы над мемуарами Смирновой, решила сперва издать в серии «Литератур­ные памятники» дневник А.Г. Достоевской.

Но в Отделе рукописей тоже не дремали. О возобновлении моей ра­боты над дневником вскоре стало известно, да я и не думала этого скры­вать, докладывала о ней, в частности, в музее Достоевского на Боже-домке. И когда (не помню точно - скорее всего, в 1986 году) рукопись, прошедшая редакцию А.Л. Гришунина и редколлегию серии, не только находилась уже в издательстве, но ушла в набор, в РИСО (редакционло-издательский совет) издательства «Наука» поступила «телега» Тигановой с требованием пресечь мой замысел. Мне не удалось разыскать теперь ее замечательный текст, но я хорошо помню его смысл.

Меня пригласил к себе на беседу фактически возглавлявший РИСО его ученый секретарь Е.С. Лихтенштейн и предъявил мне эту бумагу. Как ни хорошо я знала, чего можно ожидать от Тигановой, но все же недооценила ее изобретательность. В письме утверждалось, что пред­ложенный мною для публикации текст дневника, будто бы являющий­ся адекватной расшифровкой подлинных стенографических записей А.Г. Достоевской, на самом деле есть сочиненная мною и Пошеманской (которую, заметьте, зовут Цецилия Моисеевна) злостная фальсифика­ция, имеющая целью «исказить облик великого русского писателя».

Я не могла читать этот очередной донос без смеха. Да и время как будт о уже менялось, и я не допускала мысли, что он может достичь цели. Но мой собеседник смотрел на меня с сожалением.

— Каким образом вы ухитрились нажить себе столько врагов? — спросил он. — И врагов столь влиятельных?       

   - Да что вы? — спорила я. - И врагов, в сущности, немного, да и чем же они так уж влиятельны?

Но Лихтенштейн знал, что говорит.

- Не делайте вид, будто не понимаете, что за этим стоит. Издатель­ство вынуждено отказаться от вашей работы.

Конец был снова предрешен. Сделанный уже набор был рассыпан, а рукопись мне возвращена.

Дневник А.Г. Достоевской был все-таки издан в «Литературных па­мятниках» — но только в 1993 году (о чем в своем месте далее).

Однако в промежутке он был напечатан за границей. Ц.М. Пошеман-ская, которой Тиганова не пожелала заплатить за сделанную ею расшиф­ровку первой книжки, не стала судиться, а поступила иначе: предложила готовый текст зарубежным издательствам. И объединив ту часть дневни­ка, которая была уже опубликована в «Литературном наследстве», с новой расшифровкой первой книжки, напечатала дневник в нескольких стра­нах. Я была поставлена перед фактом и не могла не согласиться предоста­вить издателям свое предисловие и комментарий. Дневник вышел тогда в Польше, Германии и в Японии, что принесло мне очень нужный доход в чеках для «Березки», — так назывались особые магазины, где импорт­ные товары продавались по чекам, на которые обменивали пришедшую на имя граждан из-за рубежа валюту. Мы все немного приоделись на эти чеки. Смешно теперь вспоминать, что главный мой консультант во всей процедуре апелляций в горком и КПК, мой бывший сокурсник, а в опи­сываемое время - маститый деятель на международной ниве Григорий Львович Бондаревский запрещал мне надевать при хождениях в пар­тийные органы купленный в «Березке» золотистый итальянский плащ. «Не надо возбуждать лишние подозрения, - говорил он, - вы не понима­ете их психологию». И я действительно, идя туда, плащ не надевала.

То ли в Отделе рукописей прозевали эти заграничные публикации, то ли сознавали, что время уже не подходило для скандала, подобного тому, который был устроен вокруг американского издания Булгакова, но никаких враждебных акций не последовало.

А на фоне всех этих борений шла своим чередом наша семейная жизнь. Летом 1984 года неожиданно для всех нас внук Лева, тогда де­вятнадцатилетний студент 4-го курса биофака университета, женился на своей сокурснице Кате Кавериной — внучке Вениамина Каверина и Николая Заболоцкого. В следующем году родился мой первый правнук Митя. В 1992 году Лева уехал с семьей в Америку, где Катя стала матерью еще троих детей.