23
Поехали; фрейлен плакала, банки с вареньем разбились, было очень жарко и много багажу. Вот проехали мост, где мы гуляли, вот мост, где мы катались, вот озеро - все промчалось. Пьяные мужики, дети, кого-то высаживали. Я стоял все почти время в проходе с воспитанником ж<елезно>д<орожного> училища, похожим и на Бехли, и на Гришу Муравьева. Убежден, что грамотный и, будь посмелее и остановки менее часты, пригласил бы меня в уборную, на которую многозначительно и жадно смотрел. В городе все разъехались в разные стороны. Ни Званцевой, ни Кармин нет, я так был аффрапирован этим, что, не подымаясь, не решив, где ночевать, отправился в парикмахерскую и к Нувелю, которого не было дома и который в записке просит зайти к Сомову. Тот только вчера приехал, слегка надутый, кажется, полный Бенуа, ворчит и ругается. От него я отправился в pays chauds к Степану и после nos ebats[Забав (франц.).] закусить в «Вену», где сразу попал в объятия Пильского, Каменского, Маныча и какого-то армянина, за другим столом были Лазаревский и Муйжель; литература без конца. Оказывается, и в «Но-в<ом> врем<ени>» был ряд статей против меня и Пильского. Пильский потащил в шахматный клуб, пригласив к себе ночевать: он, я, Каменский, Маныч и армянин. Расплатились, представились, пили кофе с коньяком. Маныч рассказы<вал>, будто, начитавшись меня, он и худ<ожник> Трояновский захотели попробовать; покуда обнимались и т. д., все было ничего, но как стали вставлять и двигать, все опадало и ничего не выходило. Его наивность меня почти пленила. Каменский очень ласков. Вдруг князь (старшина) Выдбольский, Николадзе, Блюменталь-Тамарин, какие-то армяне затеяли литерат<урный> вечер. Потащили вниз, угощали фруктами, Тамарин пел и орал, я бренчал из «Балаганчика» и декламировал, Пильский ругался и топал ногами. У меня очень болела голова. Посылали за пирамидоном, не помогшим. Пильский так обращался со мною, будто я его petite maitresse[Любовница (франц.).] . Что подумала публика, я не знаю. Поехали на вокзал пить кофе, я, Пильский, Маныч и князь. Солнце было уже высоко. Толковали о литер<атурном> клубе с картами, как в Москве, что-то наладится. Рядом сидели две еврейки, пили чай, вертелись и писали будто предсмертные письма. Пришла к Пильскому маленькая, взволнованная и строгая барышня, м<ожет> б<ыть>, его невеста. Я ушел до них, часов в 10, поспав дома, заходил к Леману, не застал, не нашел «Шиповника»; Наталья Дмитриевна зовет сегодня после пяти. Долго ждали Ник<олая> Вас<ильевича>, мирно беседуя за чаем. Наконец он пришел, я же поехал в Удельную. У бабушки наши, Балуевы, ждут Толю, я, Сережа; она всех размещала, бодра; ходили по темной улице, будто летом, и рано легли спать. Сережу отыскал Чулков, и театр, и всё. Устроился.
Свободное копирование
