18
Утром был разбужен 2-мя письмами: от милого Наумова и несчастного Лемана. Первый сообщает, когда придет, второй ликует, получивши мое письмо. Пошли в типографию, там ерунда: бумаги Гржебин не прислал. Видели Чулкова. «Белые ночи» лопнули, как и нужно было предполагать, теперь Чулков надеется на Гогу Попова, думая соблазнить его моим произведением. Оказывается, Попов желает быть «дерзающим». Дерзание, ou veut-il se nicher, donc?[Где оно хочет угнездиться, а? (франц.).] Зашли к Филиппову, Чулков вдруг говорит: «За Вами стоит тот юнкер, с которым вы были на рел<игиозно>-ф<илософском> собр<ании>». Это был не Наумов, но теперь я знаю, откуда сплетня. Мне было лестно, что Чулков считает меня черносотен<цем> из-за хорошего тона и думает, что я бы сумел взойти на гильотину. Вчера он вдвоем с Диотимой распили бутылку водки, после чего целовали друг друга. Не очень поздравляю Георгия Ивановича. После обеда вышел стричься и к Ивановым, к которым у меня была записка от Чулкова. Встретил Павлика, с которым и пошел к парикмахеру. У Ивановых Маргарита отмывалась после прощальных лобзаний; побыл минут 15. Дома ожидались Эбштейн, пришел Потемкин, завтра уезжающий, с Katzenjamr’oм[Похмельем (нем.).] , сбривший усы под американца. Пришли Эбштейн, Маруся много пела и разбирала «Кармен» с таким усердием, которое позволяло забывать фальшивые ноты.
Свободное копирование
