Вторник, 2 июня 1981
В воскресенье с Л. в Lafayette College (Истон, Пенсильвания), где мне давали Doctor Honoris Causa . Старый, по-своему уютный город. Лучезарный день. Праздник, как бы наполняющий собою пространство и время. Речи, socials , церемонии.
А вчера на несколько часов в Вашингтоне у Поливановых, справляющих на этой неделе свою серебряную свадьбу. Сереже предстоит летом сердечная операция. На ужине и Григорьевы, другая мною венчанная пара. И чувство: как быстро проходит, как быстро прошла жизнь. Все мы за столом – седые, у всех к вечеру "приклонился есть день", у всех прошлого неизмеримо больше, чем будущего. Но потому, должно быть, так сильна и радость быть вместе, быть в le temps immobile. Обо всем этом думал, летя обратно в Нью-Йорк в полупустом аэроплане.
На прошлой неделе – трагедия аборта Н. Ужас зла, ужас бессмыслицы, так легко воцаряющихся в мире, в жизни, ужас этой легкой сдачи дьяволу.
А до этого, с четверга 21-го по вторник 26-го, – в Лабель. Солнце, озеро и еще ранняя весна! Блаженство и бесконечная благодарность.
"Сегодня дождь идет с утра и сосны мокрые унылы…" Так, я помню, начиналось стихотворение, написанное мною летом 1936 года (!), когда мы с мамой жили в Villiers le Bel "на даче" и я постепенно исцелялся после двух операций, от той "тьмы и сени смертной", что на несколько месяцев сделала мою жизнь настоящим адом (тем более "адским", что о нем никто никогда, кругом меня, даже и не подозревал…). Дальше в этом стихотворении было что-то вроде:
…все говорит мне: невозможно,
Все невозможно: и заря,
Что так сияла накануне…
От писания стихов я исцелился раз и навсегда, прочтя в какое-то вот такое "невозможное" утро начало "Медною всадника" ("если это и так написано, писать стихи тоже невозможно "). Вспомнил же эту "пробу пера" сегодня совершенно невольно (лет сорок не вспоминал), потому что именно такое утро: барабанный дождь на крыше и мокрые сосны за окном.
Чтение газет. Разговоры – здесь, там – о русских, американских, польских и т.д. "делах", о кризисе, о всевозможных нужно (нужно, господа, наконец!!! и т.п.). И все, в известной мере, интересно и, пожалуй, нужно . Но за этим всегда – отрешенность, даже удивление, что люди и впрямь считают столько разного "нужным". С годами я все больше, все сильнее чувствую, что Церковь и – в ней – Евхаристия оставлены и пребывают в мире, чтобы была в нем, чтобы могла быть вся эта отрешенность , чтобы на самой последней глубине, нам самим часто неведомой, могла наша жизнь быть "скрытой во Христе с Богом" .
"Чаях Бога, спасающаго мя от малодушия и от бури…" . Вспомнишь эти слова и удивляешься: зачем существуют кроме псалмов еще какие-то другие молитвы?
Свободное копирование
