Пятница, 11 января 1980
Вчера по телефону истерические вопли Майи Литвиновой: как это, мол, я принимаю участие в защите Солженицына, который "хуже Сталина", "абсолютно дискредитирован в России", "лгун" и т.д. По-видимому, он и впрямь наступил нашим диссидентам на чувствительную мозоль, если все, что касается его, вызывает такой вопль злобы и нетерпимости. И удивительно, до какой степени эти западники и защитники демократии неспособны на простой спор. Все сразу "принципиально" и "хуже Сталина". Я долго не мог очухаться от этого удивительного взрыва…
Вышламоякнига "Church. World. Mission". Перелистывал со страхом… Но, как всегда бывает, я ее не чувствую "своей". По существу же, пожалуй, ничего, то есть могу под сказанным в ней подписаться.
Газеты полны гаданий о событиях (Афганистан, Иран…). "Эксперты считают, эксперты думают, эксперты предвидят…" Мне кажется, можно было бы научно доказать, что эксперты всегда ошибались, всегда думали не то и никогда ничего не предвидели. Но эта эмпирическая истина ни на йоту не ослабляет почти анекдотической веры американцев в "экспертов". В Европе царствует "идеологическая предпосылка": так, в "Le Nouvel Observateur" для того, чтобы осудить советчиков за вторжение в Афганистан, Жан Даниэль должен сначала долго ругать американцев… И все же, по сравнению с французской прессой ("Le Monde", который меня бесконечно раздражает), американская наивна…
Удивительна эта всеобщая ненависть к Америке. Она действительно иррациональна. И именно с анализа ее, с попытки понять ее иррациональность, думается мне, и нужно было бы начать объяснение "современного мира". Я убежден, что неправильно думать, что вызывает эту ненависть сила и богатство Америки. На глубине и именно в иррациональном своем источнике эта ненависть вызвана тем, что Америка другая – по отношению ко всему остальному в мире, и потому что другая – есть угроза . Одним своим "прикосновением" Америка меняет и, в каком-то смысле, разлагает любое восприятие, любой уклад жизни. И не в том только суть этой угрозы, что Америка несет с собою другой метод , предлагает перемену, всегда вызывающую сопротивление, а в том, что она "перемену" предлагает как метод жизни. Все все время под вопросом , все перестает быть устойчивым, самоочевидным и потому "успокоительным". Парадоксально то, что американцы совсем не говорят о "революции", тогда как европейцы, а теперь и третий мир сделали это слово основой всех своих "дискурсов". Но это так потому, что европейцы и "революцию" понимают как замену одной системы другой системой , иными словами – начинают с системы, с "идеи". Но американец прежде всего не верит ни в какую систему, и потому он, при отвращении от революции "идейной", есть революционер по самой своей природе. Даже сама американская конституция в конечном итоге есть не что иное, как перманентная революция. Не случайно главное занятие судов в Америке – это "испытывать" законность самих законов, и это значит – любой системы. Постоянная революция, обеспеченная конституцией…
И вот этого-то и не могут ни понять, ни принять все другие – будь они богаты или бедны, цивилизованны или нет. Как, в свою очередь, этих "других" не могут понять и американцы, ибо американец воспринимает саму жизнь как постоянную перемену (и стремится к ней даже тогда, когда она и не нужна, – ср. постоянную одержимость педагогикой и всякими curricula ). Европеец воспринимает ее как что-то радикальное, грандиозное, всеобъемлющее, страшное, даже если и желанное, – это его "Революция"…
И потому смешно, что самое "неконсервативное", самое – по самой природе своей – "революционное" общество в мире – Америку – ненавидят как общество "консервативное" и "антиреволюционное".
Свободное копирование
