Впрочем, судьба судьбою, но институт не свалился на меня с неба. Никакой добрый дядя меня туда за ручку не привел. Я пришла сама. И только детской наивностью и самонадеянностью можно объяснить такой поступок. В ГИТИС был огромный конкурс. Но дело не в этом. Меня к этому конкурсу не хотели и не должны были допустить. У меня не было специального хореографического образования, а это считалось необходимым условием. ГИТИС — высшая школа, у меня же за спиной не было средней, то есть специальной средней. У меня были мои десять классов, аттестат зрелости, который здесь никому был не нужен, и ни о какой зрелости, даже хотя бы чисто человеческой, этот документ в данном случае не свидетельствовал. Короче говоря, меня к экзаменам не допускали, и я пошла к Захарову. Он тогда набирал курс. Я сказала, что я фигуристка и что фигурному катанию нужны уже сейчас специалисты с балетмейстерским образованием. Видимо, я смогла убедить его. Меня приняли. Приняли условно, ради эксперимента (хотя я и сдала на пятерки общеобразовательные дисциплины, специальные не могла бы сдать и на двойку). Можно считать, что это было продолжение эксперимента, потому что уже закончила ГИТИС Елена Чайковская. (Она, правда, пришла в институт взрослым человеком, не школьницей, как я.)
Пример Чайковской (я ее тогда уже знала, это был 65-й год) и надоумил меня поступать в ГИТИС. Очень мне нравилась ее специальность — «балетмейстер на льду». Не «на слух» нравилась — я была слишком мала, чтобы задумываться о преимуществах этой профессии в чисто житейском плане,— а нравилась по существу, казалась чрезвычайно интересной и нужной. Я видела, что этот человек мыслит профессионально, сам подход к тренировке, к постановке программы был отмечен у Чайковской духом профессионализма. Что это означает? Это означает, что человек действует не по шаблону, приобретенному с опытом, не по наитию, рожденному талантом, а опираясь на твердые знания предмета, на основании того, что он этот предмет осязает, как скульптор свой материал, свою глину, копчиками пальцев, нервными окончаниями. Он пробует — не вслепую, а по программе, логичной и последовательной. Мне было интересно наблюдать, как человек такой работой занимается. Мне хотелось тоже такой работой заниматься, уметь так работать. Вот что привело меня к мысли поступать в ГИТИС. Я думала, что если я приобрету специальные знания, если я овладею балетмейстерской техникой, это научит меня быть разумным исполнителем, понимать, что и для чего надо делать. Я была фигуристкой, не хотела уходить в сторону от фигурного катания. Я хотела заниматься осознанно своим любимым делом. Такова была моя цель, какой она представлялась мне издалека. Не уверена, что я осмелилась бы поступать в ГИТИС, если б я знала, как следует, что это за вуз, чем мне предстоит заниматься и какие моральные испытания меня там ожидают. Всю жизнь удивляюсь, как у меня хватило сил и терпения выдержать все это. Сейчас я сама там преподаю, вижу своих педагогов, общаюсь с ними, с высоты своего нынешнего положения и возраста гляжу на себя тогдашнюю, и мне становится слегка стыдно.
Мне было семнадцать лет. Самой младшей из остальных — двадцать восемь. Девочка в школьном фартуке с комсомольским значком — и взрослые люди, профессионалы, которые знали наизусть множество партий, окончили училище, изучили партитуры классических балетов, все перетанцевали на сцене. Что делать в таком окружении девочке, которая в лучшем случае видела кое-что из партера? Что было от меня ждать, когда надо было сочинять адажио для «Спящей красавицы» или для «Легенды о любви»? Меня спрашивали: «Мила, ты уже целовалась? Или еще нет?» Со мной обращались бережно, поручали произведения, более подходящие по возрасту, например «Дикая собака Динго» Дифа или «Юность» Чулаки. Совершенно очевидно было и мне и всем, что я не доросла до этого института. Учиться было интересно, я была захвачена, но... не справлялась, не справлялась. Мудрено мне было справиться. На многих занятиях по режиссуре, по актерскому мастерству я не могла понять самые простые вещи, я не могла их пропустить через себя, прожить искусственно, потому что я не прожила их в своей жизни...
Я и тогда была и до сих пор преисполнена благодарности моим преподавателям за то, что они меня терпели, за то, что относились ко мне всерьез. Тот же Петр Антонович Пестов, который вел класс, какие муки он претерпевал из-за меня, и ради чего! Ну, может быть, чуть-чуть носок у меня развернулся за те шесть лет, что я к нему ходила. Допустим, для меня как для фигуристки это было и существенно. Но для него, специалиста, имеющего дело с профессиональными танцовщицами, глядеть на меня была пытка («Пахомова, зачем вы руки раскрыли, как самолет...»)'.
Я выдержала только потому, что ко мне относились с пониманием и сочувствием все — и преподаватели, и студенты. Атмосфера в этом институте совершенно особенная. Курс — это творческий коллектив, который живет единой жизнью. Взаимопомощь здесь, кроме морального, имеет еще и творческий аспект. Участвовать в работе другого, помогать ему выполнять задание — к этому стремились, это не было нагрузкой, это был способ расширить, углубить свой собственный опыт.
Свободное копирование
