Апполинария Суслова. Дневник - 79

1865. 17 сентября. Спa.

 Вчера только сюда приехала из Парижа, который оставила совсем, после 3-недельного пребывания проездом. Не скажу, чтоб это было мне легко. Усов предложил мне проводить меня до железной дороги, и я приняла это предложение с величайшей радостью: мне страшно было быть одной последние минуты. Итак, я бросила Париж, вырвала себя из него с корнем и думаю, что поступила с собой честно и решительно. Третьего дня вечером я отчаянно плакала и не думала, что у меня достанет мужества на этот плач. Вчера я приехала, устала, бросилась в постель и в первый раз после пар[ижских] трех недель уснула крепким спокойным сном и, проснувшись, с радостью увидела через окно ясное небо, зелень...

 Дорогой думала о своей будущности и решила, нужно жить в губ[ернском] гор[оде] и иметь свой кружок, завести античную интимную школу, не в Петербурге, потому что лучше быть в деревне первым и пр., и не в деревне, чтоб не умереть со скуки. Значит, волки будут сыты и овцы целы. Теперь это решено. Стала на этой точке и держись на этой линии.

 Расскажу, что было в Париже. Приехав с сестрой, я позвала Л[ейб] М[едика] без всякой цели, руководясь простым желанием его видеть. Он тотчас явился, я была на балконе, когда он вошел; сестра была в комнате; услыхав, что кто-то вошел, я обернулась и сначала не узнала его. Узнав, я быстро подошла к нему и с чувством протянула [руку]. Говорили о разных разностях. Я рассказывала о Го, говорила, что сама буду жить также с кошками и сажать картофель, так как цветов у нас нельзя. Потом он еще был и после этого скрылся на неделю. Наконец, явился, сказав, что был болен. Говорили о людях важных и об искусстве, впрочем, говорили больше мы с сестрой. Он соглашался скорее со мной. Мне так надоели эти разговоры, что я убежала, оставив их кончать разговор. Во все эти визиты он искал случая говорить со мной наедине, но я не хотела, сестра не оставляла нас. Раз вечером он спрашивает, что у нас за балкон и вышел посмотреть, но я не последовала за ним. Потом он приходит на другой день, Я сообщила ему эту новость с заплаканными глазами. В следующий раз он приходит, я крайне грустная, решилась ехать и писала ему письмо с предложением притти проститься. Он заметил мое расстройство, я сказала, что я не в своей тарелке и долго не могла сказать причины. Он приставал, спрашивал, не может ли чем помочь, говорил, что готов сделать все, но я отказывалась, наконец сказала, что еду. Он — когда, и пр.

 — Так как вас не увидишь, пожалуй, и вы не дадите о себе вести... — заговорил он. Я села к окну печальная и покорная.

 — Странная вещь, говорил он: люди иногда, как дети, то ищут друг друга, то прячутся, как где-то в сказке. То он искал, а она пряталась, то она искала — так и не нашли друг друга.

 Потом он подошел ко мне взволнованный и протянул руки. Я подала ему свои. Знакомый огонь пробежал по жилам, но я крепко держала его руки и не давала ему приблизиться. Он волновался и пожирал меня глазами.

 — Сядьте,— сказала я ему кротко и грустно.

 — Нет,— ответил он отрывисто, судорожно сжимая мои руки.

 — Сядьте,— повторила я.

 — Я сяду, когда вы сядете,— сказал он.

 Мы сели на диване, глаза наши встретились, и мы обнялись. Часа два просидели мы вместе так. Руки его окружали мою талию, я прижимала к груди его голову. Гладила его по волосам, целовала в лоб. Мы говорили беспечный вздор, никакие тревоги и сомнения не шли мне в голову. Потом я поехала к гр[афине]. Он меня провожал. Сидя рядом с ним в карете рука об руку, я почувствовала, что он нехорошо меня любит, если это только можно назвать любовью. Мы встали. В парки мы расстались. Пройдя довольно большое расстояние, я обернулась, и увидала, что он стоял и смотрел мне в след, но это был фарс, и даже неловкий. Он пришел на другой день вечером; его страстности и восторженности не было меры, я отдалась этим минутам без тревог и сомнений.

 Он хотел большего, но я не допускала, и он увидел свою ошибку. Я сказала, что я еду. Моя поездка отложилась только до следующего дня, до четверга. Он пришел на след[ующий] день, в среду и раскаивался и извинялся в том, что было. Он говорил, что не может любить, не создан дляэтого, что он не хочет, чтоб обстоятельства или чувствауправляли его жизнью и пр., пр.

 Я еще отложила на день поездку, до пятницы; в четверг ждала граф[иню], которая обещала меня проводить. В этот день утром я была у ней. На прощанье она стала мне дружески, матерински давать советы. Усталая от чужих людей, желающих употребить меня всякий в свою пользу, я была глубоко тронута. "Не забывайте бога, Полинька,— говорила она.— Это вас подкрепит, без этого плохо. Видите, куда без этого идут люди"... Я не выдержала, упала перед ней на колени и громко зарыдала. Она даже испугалась, хотела мне достать воды. "Нет, нет,— сказала я,— оставьте, мне хорошо так". И я рыдала на ее груди и целовала ее руки.

 — Я слишком несчастлива,— сказала я ей.

 — Полинька,— ответила она. — Кто же не несчастлив, спросите, есть ли хоть одна женщина счастливая из тех, которые любили.

 В четверг она пришла ко мне, и у нас было опять прощание, которое меня до того расстроило, что я сделалась больна и принуждена была на день еще отложить поездку.

 Вечером, в четверг, он пришел. У меня был Усов. Усов не уходил, и он должен был уйти, не видав меня наедине.

 — Я еще с вами не прощаюсь,— сказал он, уходя,— завтра надеюсь вас видеть.

 — Я не знаю, застанете ли вы меня,— сказала я ему довольно холодно.

 — Но уж я как-нибудь постараюсь застать,— сказал он довольно настойчиво.

 Он пришел на следующий день вечером. Я была рада и не скрывала этого. Я весело с ним поздоровалась и просила садиться, думая, что он сядет не на стул, а подле. Я сидела на краю дивана, другая сторона которого была заставлена столом. Он просил меня подвинуться на диване идать ему место подле себя. Я это сделала. Он взял мои руки, я сказала, что еще не знаю, поеду ли завтра, потому что все еще больна. Он советовал остаться. Я сказала, что буду жить в одна, ждать денег. Он спросил, отчего не в Париже. Подали чай. Я беспечно предлагала ему. Он хотел было — пожалуй, давайте разыгрывать холодных героев,— сказал он.

 — Что ж руки ломать,— возразила я.

 Он был задет этой сдержанностью. Я одна выпила чашку. Он что-то заговорил.

 — Послушайте,— начала я. — Зачем вы мне тогда, как я была печальна, выражали готовность помочь и все сделать, поправить, если можно.

 — Я и готов был сделать вес. Что ж вы сделали?

 — Я думал помочь вам сочувствием, пониманием.

 — Я у вас милостыни не просила!

 — Боже мой, какие вы говорите ужасные слова!

 — Зачем вы так далеко заходили, если не любили?

 — Я заходил настолько, насколько любил и чувствовал, но я очень ошибся, я думал помочь вам и сделал хуже. Я думал, что меня будут любить, ничего за это с меня не требуя, будут любить так, как я хочу: сегодня я хочу так,— пусть будет так, а завтра иначе,— и пусть будет иначе; в любви всегда так. Одни, любят, другие любимы.

 Но какие все люди эгоисты, всякий любит для самого себя, я думал, что в вас что-то было для меня, и ошибся.

 Я была поражена. Он хотел взять меня за руки, но я не дала.

 — Оставьте меня,— сказала я,— сядьте подальше, уйдите.

 — Что это значит,— сказал он, отчего, когда вы меня любили прежде? я ничем не изменился.

 — Вы говорите ужасные вещи.

 — Что же такое я вам сказал?

 — Подходить так к женщине, которую не любишь.

 — О боже мой, ведь это все условные слова, сколько раз другой на моем месте сказал бы, что любит. Вы мне нравитесь очень во многих отношениях и нельзя ненавидеть людей, которые нас любят.

 — Уйдите, уйдите,— говорила я.

 — Отчего? Что я сказал такого ужасного? — И он приставал с этими вопросами, но я ничего не могла сказать. Я отвернулась, ушла в сторону, он оправдывался. Мне было тяжело, мне хотелось оправдать его.

 — Боже мой, что это такое,— сказала я, или я больна, или мне хочется себя обмануть. Я стремительно взяла его за руки и зарыдала.— Обнимите меня крепче,— сказала ему,— и потом пойдите. Мне хотелось на одну минуту забыться, думать, что он меня любит.

 — Я к вам приду завтра? — спросил он.

 — Нет, не надо,— ответила я, заливаясь слезами.— Я завтра еду.

 Я отталкивала его и снова привлекала, горько рыдая.

 — Поцелуйте меня,— сказал он.

 — Нет, нет.

 — Я приду завтра.

 — Не надо.

 — Дайте поцеловать вашу руку.

 — Нет, нет.

 И мы расстались. Я долго еще плакала, и мне сделалось хуже, но я решилась ехать и уехала.

 В это время тоски и отчаяния я так много думала о Gault и, может быть, мысль эта, уверенность в его дружбе, сочувствии и понимании спасли меня. Уверенная в ней, я чувствовала себя вне этой жалкой жизни и способной подняться выше ее. Тут только я поняла настоящую цену дружбы и уважения лиц, выходящих из общего круга и нашла в уверенности этой дружбы мужество и уважение к себе. Покинет ли меня когда-нибудь гордость? Нет, не может быть, лучше умереть. Лучше умереть с тоски, но свободной, независимой от внешних вещей, верной своим убеждениям и возвратить свою душу богу так же чистой, как она была, чем сделать уступку, позволить себе хоть на мгновение смешаться с низкими и недостойными вещами, но я нахожу жизнь так грубой и так печальной, что я с трудом ее выношу. Боже мой неужели всегда будет так! И стоило ли родиться!