8 марта. Montpellier.
Здешний народ ужасно добр, но с предрассудками страшнейшими. Когда я была больна, хозяйка со мной сидела и предлагала разные услуги, прислуга забегалась за моими комиссиями, на которые сама вызывалась, и только спрашивала при каждом удобном случае, нет ли еще за чем сбегать. Я люблю здесь простой малообразованный народ более, чем образованный, это, как и везде: необразованные люди готовы все усвоить, что непредосудительно и хорошо. Они уважают смелость, хоть сами и нейдут на нее, но образованные думают, что они уже все знают, до всего дошли и ничему не удивляются. Провинциалы ненавидят парижан, и эта ненависть доходит до смешной крайности, вроде того, как ненависть французов к англичанам. Вчера Го мне говорит, что все умы, таланты вышли из провинции, что парижане дураки; он может доказать парижанину, что книга не книга, а дерево, и тот согласится. В ненависти моего учителя есть что-то злостное, а вместе боязливое. Он и M-eur Chancel меня любят и уважают, они говорят о свободе и правде: все это хорошо, но что будут говорить? — Поверьте, что не так это страшно, как вам кажется.
— Да, да, нужно быть философами,— говорят они.
— Немножко,— отвечаю я.
— Нет, много.
Они любят, когда другие делают свободно, а сами не делают. Они любят свободу платонически.
M-me О[гарева] престранная женщина. То она хочет, чтоб женщины жили отдельно от мужчин, чтоб не вмешивать в жизнь семейную все дрязги хозяйства и видеть только в свободное время (уж не сераль ли), то не хочет, чтобы женщина выходила замуж и паче всего, чтоб не иметь страстей, то хочет выселиться из Европы и составить братство, но нет еще товарищей. Она постоянно убеждает Г[ерцена], что нужно ему патрироватся и писать дляФранции брошюры. Наконец, сегодня, мы с ней как-будто договорились. Я говорю, что пользу нужно приносить, хоть одного мужика читать выучить. Она доказывает, что это не польза, ибо мужику читать еще нечего, он забудет читать, ибо книг длянего не написано. Тургенев ему не годится, непонятен. Только одного Кольцова он понимает, но с Кольцовым далеко не уйдешь.
— Стало быть, нужно, чтоб народ сам для себя написал книги.
— Нет, не то. Нужно, чтоб цивилизованные в..... {Одно слово неразборчиво.} составили для модели общество, в котором бы не венчались и не крестили детей, написали бы книжки для русского народа, (те, которые не забыли русский язык).
— Но как составить такое общество? Пожалуй, никто не пойдет.
— А Лугинин и Усов!
Я просила считать меня кандидатом. Но что я буду делать, если туда попадут Лугинин и Усов?
Потом она просила меня достать ей яду через моего доктора. Я, как особа без предрассудков, гуманная и образованная, обещала ей, но я не знала, как было подступить к моему доктору с такой просьбой, слишком уж стыдно, и она меня предупредила, достала сама через своего доктора, который глуп и ничего не понял.
Сегодня со мной случилось комическое обстоятельство.
Приходя нанимать здесь квартиру с M-me О[гаревой], я встретила поляка, немолодой человек, который, слыша нас, говорящих по-русски, заговорил; а в день, когда я перебиралась, ни с того, ни с сего зашел ко мне, когда комната была отворена. Я приняла его холодно и с тех пор недели две его не видала.
Сегодня я его встречаю на лестнице и поклонилась ему, кажется, первая. Он очень радостно принял мое приветствие и повел меня знакомить со своей женой.
В небольшой комнате я встретила пожилую женщину.
При рекомендации я тотчас же почувствовала неловкость.
— M-me,— заговорила я,— хоть я и русская...
— Но... либеральная,— сказал поляк.
— Я не разделяю мнений... — продолжала я.
— Мур[авьева],— сказала за меня дама.— Вы не русская душой. — Извините,— сказала я,— всегда русская. И тут я почувствовала всю нелепость этого знакомства и поспешила повернуть разговор на другие предметы.
Свободное копирование
