Апполинария Суслова. Дневник - 6

 1 Сентября. Понедельник.

 Я не послала двух последних писем Сальвадору, потому что случилось такое происшествие: в один вечер я возвратилась домой от Ф[едора] М[ихайловича] довольно поздно, легла не засвечая огня и плохо спала ночь, думая о Саль[вадоре]. Я проснулась, когда было темно, едва рассвело. Я стала ходить по комнатам и вдруг нечаянно увидела на столе письмо; почерк был незнакомый. Это писал его товарищ. Он уведомлял, что Сальвадор в тифе, что он болен с самого того дня, когда я его в последний раз видела, и я не могу его видеть, потому что он у своих знакомых, рекомендованных его родными, что этот господин об нем заботится и будет иметь подозрение, если я приду. Я тотчас отвечала на это письмо, где говорила, что невозможность видеть Сальв[адора] считаю варварством, и что прошу писать мне чаще о состоянии здоровья своего друга. В этот же день я написала еще письмо Саль[вадору], которого я считала на краю могилы. Я писала, что он, верно, выздоровеет, иначе была бы несправедливость. Я была в страшном отчаянии, что эта болезнь особенно опасна для молодых людей. Ф[едор] М[ихайлович] меня несколько успокоил, сказав, что в здешнем воздухе и при этих медиках неопасно. Я переехала к Мир. и в субботу целый день ждала письма, в воскресенье его самого (я его приглашала, длятого, чтобы его расспросить о Сальв[адоре]. В суб[боту] в 6 час. я пошла гулять в улицу Сорбонну и встречаю Саль[вадора]. Я его увидела издали, но никак не могла поверить, что это он. Так мне показалось это невероятным до тех пор, когда он подошел ко мне, улыбаясь, но очень бледный, и взял мою руку. Я едва устояла на ногах и несколько времени не могла ничего сказать. У меня не было еще никакого подозрения, но мне было больно, что он мне не писал. Первые его слова были, что он был очень болен и что выходит в первый раз.— Да, ты очень бледен,— сказала я. В это время я подняла на него глаза. На щеках у него были красные пятна.

 — Ты сердилась на меня, что я не был во вторник, но ведь ты мне назначила четверг.

 При этих словах у меня начало проясняться в голове, но я так страдала, что меня недостало на негодование, слезы хлынули мне на глаза.

 — Ты куда идешь?— спросил он.

 — Гуляю, а ты?

 — Я к товарищу в улицу Суфль.

 — Пойдем немного вместе. Я думала, что ты умираешь. Твой товарищ написал мне такое письмо. Вот оно — (я вынула из пор[тфеля] письмо,— посмотри, что тут, прочти. Я писала ему два раза и просила его притти.

 — Я очень сержусь, что он написал так, я думал, что тиф, но обошлось иначе.

 Он смотрел на письмо и, повидимому, ничего не видел или оно ему было знакомо. Он подал мне его.

 — Читай,— сказала,— прочти после, дома.

 Но он опять его развернул, длятого, может быть, чтобы не говорить со мной. Не доходя до ул. Суфль, он мне сказал, что ему нужно итти налево (ему Сыло неловко со мной).

 — В таком случае прощай — сказала я,— мне итти прямо.

 — Но я могу итти с тобой,— сказал [он]. (Было ли это угрызение совести, или жалость?)

 Мы молча дошли до Суфль (он читал письмо своего друга).

 — Вот сюда я должен итти — сказал он, указывая на дом, стоявший прямо [против] улицы, из которой мы вышли.

 Оставшись одна, я скоро поняла случившееся. Когда я осталась в своей комнате, со мной сделалась истерика, я кричала, что убью его. Этого никто не слышал. Потом я легла и несколько времени ничего не думала. Я чувствовала, как жар вступал в мою голову, я думала, что буду больна и радовалась. Потом я стала думать; что делать и решилась... Я даже хотела писать письмо сестре. Я все приготовила, сожгла некоторые свои тетради и письма (те письма, которые могла компрометировать меня). Мне было чудно хорошо. Только жаль было мать, да Хогерман, которые бы в этом случае по страдали. Я все думала, нельзя ли их выпутать, сказать, что я у них не жила. Я не спала всю ночь и на другой день в 7 час. утра пошла к Дост[оевскому]. Он спал. Когда я при шла, проснулся, отпер мне и опять лег и закутался. Он смотрел на меня с удивлением и испугом. Я была довольно спокойна. Я ему сказала, чтоб он сейчас же ко мне шел. Мне хотелось рассказать ему все и просить его быть моим судьей Я у него не хотела оставаться потому, что ждала Сальв[адора]. Когда Ф[едор] М[ихайлович] ко мне пришел, я вышла к нему из-за завтрака с куском хлеба, который я ела. — Ну вот видишь, что я спокойна,— сказала я смеясь.

 — Да,— сказал он,— и я рад, но, впрочем, кто тебя разберет?

 После некоторых неважных расспросов, я ему начала рассказывать всю историю моей любви и потом вчерашнюю встречу, не утаивая ничего.

 Ф[едор] М[ихайлович] сказал, что на это .не нужно обращать внимания, что я, конечно, загрязнилась, но это случайность, что Саль[вадору] как молодому человеку нужна любовница, а я подвернулась, он и воспользовался; отчего не воспользоваться. Хорошенькая женщина и удовлетворяющая всем вкусам.

 Ф[едор] М[ихайлович] был прав, я это совершенно понимала, но каково же было мне!

 — Я боюсь только, чтоб ты не выдумала какой-нибудь глупости (я ему рассказывала о своих мыслях, которые были у меня, когда я однажды не застала Сальва[дора]).

 — Я его не хотела бы убить,— сказала я,— но мне бы хотелось его очень долго мучить.

 — Полно,— сказал он,— не стоит, ничего не поймет, это гадость, которую нужно вывести порошком; что губить себя из-за него глупо.

 Я согласилась. Но все — таки я его очень люблю и готова отдать пол-жизни, чтоб заставить его почувствовать угрызение совести до того, чтоб он раскаялся передо мной. Этого, конечно, от него не дождаться, ко мне иногда возвращается тоска, и сейчас у меня явилось желание того, что уже я думала прошло,— желание мщения, но как? чем? У него, верно, есть любовница, какая-нибудь дама, у которой бездна поклонников. Он, верно, с ней поссорился и за то сошелся со мной, но теперь, должно быть, они помирились.

 Он не был вчера, не придет, конечно, ни сегодня, ни завтра, но что ж он будет делать? Ведь он же обещал притти, когда я не просила его еще только об этом. Его тщеславие, кажется, не позволит ему остаться в моих глазах лжецом. На что же он надеялся, сочиняя историю о болезни? Я решаюсь послать ему деньги за {Дальше слово не разобрано.} Ф[едор] М[ихайлович] скажет, что это лишнее, он слишком его презирает, и притом он, как видно, находит, что я должна страдать (остаться без отмщения) за свою глупость, но эта глупость имела смысл.