Русское министерство, желая войны с Турцией, так было убеждено, что Порта не удовлетворит предложений, сделанных Россией, что начало неприязненные действия, как мы видели, раньше прибытия курьера от Италинского. Но и полученные депеши нашего посла не изменили планов Петербургского кабинета, который, по обстоятельствам того времени, не мог положиться ни на политику, ни на правдивость Турции (При других обстоятельствах, эта война, хотя и вынужденная, была необходима России. Она оставила туркам крепости: Килию, Измаил, Аккерман, Бендеры и Хотин, но дала возможности обладать Бессарабией между Дунаем, Прутом и Днестром. Эта провинция была населена татарами, которые могли бы легко выставить 30.000 конницы и неожиданным быстрым набегом разрушить Одессу и опустошить страну, которую хотели культивировать. Аккерман находится от Одессы только в 40 верстах, а Бендеры в 100. Эти крепости и кордоны линейных казаков не могли бы удержать набега татар; надо было там держать целую армию с большим количеством конницы и притом расположенную лагерем, что зимою было положительно не возможно. Вероятно, татары выбрали бы это время года для своего набега и тогда, по замерзшим Днестру и лиману Аккермана, они могли бы броситься на Одессу в 4 или 5 часов времени. Без Бессарабии Одесса никогда не достигла бы своего благосостояния и развития, а при иных обстоятельствах, она могла бы перестать существовать). Надо сознаться, что война была предпринята довольно легкомысленно.
В 1805 году Наполеон раздавил Австрию; в 1806 г. он уничтожил Пруссию в шесть недель и теперь он шел против России. Силы его были гораздо значительнее тех, которые мы могли ему противопоставить, и нам, конечно, не следовало разделять свои силы на два театра войны и искать новых врагов.
Прибывшие в Молдавию с Михельсоном 50 тысяч человек не только уравняли бы нашу армию в Пруссии, бывшую под начальством Беннигсена, но и дали бы значительный перевес в нашу пользу. С такими значительными силами Беннигсен мог бы долго и со славою бороться с Наполеоном.
Видимо турки были далеки от мысли объявлять нам войну. В их интересах было как можно более затянуть ход событий, чтобы к тому времени, как Наполеон своими быстрыми движениями окончит войну на одном театре, турецкая армия могла быть собрана вполне готовою к войне. Все это прекрасно понимали и были уверены, что турки не станут передвигать своей армии [440] зимой, и войска их могли появиться на Дунае не ранее, как в июне следующего 1807 года.
Итак, мы имели 7 месяцев, чтобы приготовиться к встрече с турками. В продолжение этих 7 месяцев можно было все, находящиеся в нашем распоряжении, силы направить на Вислу, а весною небольшую часть войск передвинуть на Днепр, куда перешла бы и сильная наша армия после счастливой войны с французами, даже и в том случае, если бы заключенный мир не был бы для нас удачным.
Все эти расчеты были чрезвычайно просты и понятны, однако же Будберг, наш министр иностранных дел, не мог понять их.
Будберг был уроженец Ливонии и состоял воспитателем великих князей. Это был человек гордый, тщеславный, заносчивый и жестокий; не обладающий дипломатическими талантами, но не глупый, он хотел, как он сам говорил, иметь готовый план, чтобы в случае неожиданного оборота в ходе войны, предложить его Наполеону. После обещаний Ипсиланти, он не сомневался, что мы сделаемся полными хозяевами Дуная через каких-нибудь 2 -- 3 месяца. Это и могло бы случиться, если бы не ошибки генерала Мейндорфа и трусость генерала Милорадовича.
Казалось бы, что надежда на это не должна умалять тех опасений, которые невольно возникли бы в случае несчастного окончания нашей войны с Францией. Можно было предвидеть, что через год вся турецкая армия обрушится на нас и мы будем вынуждены притягивать к Молдавии новые войска, которые нам были бы крайне полезны в другом месте (Будберг говорил, что, начиная войну с турками в то время, когда нам грозила более серьезная война с Наполеоном, нам надо было показать, что мы не страшимся этого. Это было чувство гордости, но расчет оказался не верным. Наполеон торжествовал победу над австрийскими, прусскими и нашими войсками! Ни отвага солдат, ни все средства, употребленные нами, не давали нам права относиться с презрением к такому опасному сопернику. Наши генералы еще не были тем, чем они оказались впоследствии, и если бы Провидение (что русские называют Богом) не дало им Беннигсена -- первого генерала, который сумел сопротивляться Наполеону, надолго задержать его и выказать себя достойным сражаться с ним, -- то война была бы еще гибельнее для нас. Из всех генералов, командовавших русской армией в царствование императора Александра, Бениигсен был единственным, достойным маршальского жезла (Позднее его заслужил Барклай, но никто иной. 1827 г). Но он его не имел. Это результат тяжелых обстоятельств, о которых я не должен здесь упоминать. Если это имело какие-либо основания, то доказывало несправедливость и неблагодарность, к счастью, подобного генерала).
Свободное копирование
