Когда я приезжаю в больницу, все отделение уже знает о случившемся.
Отцу стыдно. Мама возвращается от врача с транквилизаторами. И это все из-за меня, я виновата во всем этом ужасе Я потеряла доверие своих родителей, мама заболела, для папы вся эта история — страшный удар. Я ему больше не дочь, он воспитал маленькую ничтожную маленькую воровку. Маленькую четырехлетнюю сестру в результате царящей со времени моей болезни атмосферы в доме водят к детскому психологу. Моя вторая сестра смотрит на меня, опустив руки, не понимая.
Чего я хотела? Доставить себе радость перед трехнедельным, как минимум, заключением. Мой психолог мне посоветовала, в случае появления на улице бродить по деревне, стараться думать о посторонних вещах. Я и вышла, но не смогла ограничиться пробежкой по деревне или сменой настроения во время долгой пешей прогулки. Я все делаю неправильно, мой мозг стал работать неправильно. С одной стороны, мне кажется что мне нечего делать в больнице. Я вешу пятьдесят восемь килограммов, восемнадцать из них я набрала с июня месяца. Мне кажется, что со мной все хорошо, потому что у меня идеальный вес. Зачем мне занимать чужое место в больнице? Я представляю себе других девушек, больных и худых, таких, какой я была несколько месяцев раньше, которые думают: «Зачем она здесь, ей отдали кровать для настоящего больного!»
С другой стороны, совершая безумные поступки, я хочу доказать, что имею право на нахождение в больнице. Оправдываю такое решение. Подавляя в себе навязчивое стремление к еде, я уперлась лбом в стену. Какая связь между пищей и воровством? Мне объяснили позднее: клептомания. Клептоман немедленно сожалеет о импульсе, толкнувшем его на присвоение чужих вещей. Еще одно навязчивое стремление. Для меня это самое страшное. Я не могу уже мыслить ясно, в моей голове все смешалось. Я «своровала» украшения оттого, что считала, что «краду» чужое место в больнице? Я хотела доказать, что я действительно больна? Или убедить себя в том, что госпитализация — незаслуженное наказание и надо было его «заработать»? Я прекращаю думать, я ничего не понимаю, я не психолог для самой себя. Такое поведение в шестнадцать лет называется чудовищным «идиотизмом», ты позоришь своих родителей и боишься получить взбучку. Точка. Я истязаю свою семью, я — маленький невыносимый тиран, доставляющий родным адские муки. Все вертится вокруг меня, мое поведение бессмысленно. Я хотела, чтобы на меня обратили внимание, и преуспела в этом. Я хотела, чтобы меня любили, тут меня ждал провал. Я думала, что взрослею, на самом деле я регрессирую. Мне пора лечиться.
Мама в ужасном состоянии, она может только обвинять меня:
— Ты мне отвратительна, ты ведешь себя подло, ты смешна. Ты — маленькая несчастная дура.
Я не помню, ела ли я что-нибудь и спала ли я в ту ночь. Я плакала столько, что у меня заболели глаза. Я плакала от чувства вины и от отвращения к себе самой, повторяя между двумя рыданиями:
— Ты никчемная, никчемная, суперникчемная. Мне так стыдно за себя, что я не рассказываю свою историю сороки-воровки на блоге. Я пишу о «непростительной глупости», не объясняя, в чем она состояла. Я прошу прощения, умноженного на икс в квадрате, у всех, я клянусь, что никогда не совершу ничего подобного. Но, перечитывая это сообщение через год, я замечаю, что сразу же после просьбы о прощении, я раздражаюсь оттого, что наказана, словно маленькая девочка: мне не купили юбку, в которой я хотела пойти в школу в первый день занятий.
Свободное копирование
