После завтрака я отправился к своей койке за проверочной картой. Я начал забывать предстартовые процедуры. Достал карту из мешка и пошел в ангар — найти там «Хьюи», чтобы попрактиковаться.
Коридор от нашего кубрика до столовой выглядел как джунгли; он был забит разными коробками, мешками, бухтами троса, бочками, ящиками и вертолетами. Обычно там было полно народу, но в промежуток между сменами вахт я был один. На середине палубы я протиснулся между двумя фюзеляжами и отправился туда, где лампа освещала кабину «Хьюи» — достаточно далеко, чтобы меня никто не увидел. Я бы не хотел, чтобы меня за этим делом застали опытные пилоты. Каждый из них мог пробежаться по всей процедуре с такой же легкостью, с какой я чиркал своей «Зиппо».
Я открыл левую дверь. В кабине все было в точности, как и раньше, если не считать бронеспинок у пилотских кресел. Броня означала, что по кабине будут летать пули. И зачем я так спорил с комиссией по отчислению?
Одну из этих машин я поведу в бой — то, о чем я никогда не мечтал в детстве. Мне хотелось спасать жертв наводнения, очаровательных девушек, или парить над вершинами деревьев, собирая яблоки. Ни в одной из моих фантазий не было людей, которые стреляли бы в меня.
Я сел в командирское кресло, оно справа, и огляделся. Наш «Хьюи» был сликом, он не нес оружия, если не считать пулеметов в дверях, из которых будут вести огонь борттехник и стрелок. Наша задача — доставлять пехоту в зоны высадки. Те, кто на земле, постараются нас сбить. Мы же, в отличие от пилотов ганшипов, не сможем стрелять в ответ. Я даже представить не смог, на что все это будет похоже.
Броня добавила к вертолету 350 фунтов веса; это заняло место двух пехотинцев. Я постучал по ней костяшками пальцев. Вокруг кресла и под ним были металлокерамические панели в полдюйма толщиной; само же кресло представляло из себя алюминиевый каркас, на который натянули красную нейлоновую сетку. Бронепанель рядом с дверью выдвигалась вперед — защита для корпуса, но не для головы. Когда мы прибудем во Вьетнам, нам выдадут бронежилеты. С ними защита, пожалуй, станет полной. Я не мог представить пулю, которая пришлась бы во что-то, кроме как в броню. Это потому что в ангаре «Кроэйтана» никто не стрелял.
Я положил карту на радиопанель между креслами пилотов и обернулся, чтобы взглянуть на грузовой отсек. Он был U-образной формы — из-за броневых экранов, прикрывавших гидравлику и трансмиссию непосредственно под ротором винта. С двух сторон должны были стоять пулеметчики. Их М-60 крепились на турелях, но в течение первых двух месяцев пулеметы будут просто привязаны к эластичным тросам, свисающим сверху. Когда на борту были бортинженер и стрелок, грузовой отсек мог вместить восемь-десять солдат.
Я повернулся обратно, к приборной доске и расслабился. «Кроэйтан» покачивался на волнах, а я проходил по процедурам и вспоминал Пэйшнс.
— Если так сидеть целый день, то тут и дровосек придушил бы кого-нибудь, смеха ради, — так говорил Деккер. Деккер был арканзасцем из другого взвода. Вечно запыленный, неряшливый, и даже песочный ежик волос на его голове выглядел растрепанным. Он всегда был рядом со своим земляком, капитаном Моррисом и они перебрасывались всякими поговорками южан — «Довольный, как дохлый пес на солнцепеке».
Моррису было почти сорок. Хотя он и перешучивался с Деккером, но выглядел встревоженным. Он бриолинил свои редеющие черные волосы, а в уголках рта у него залегли задумчивые складки — последствие многих лет сосредоточенности. Моррис был моделистом. Он раздобыл у боцмана чертежи «Кроэйтана» и большую часть времени проводил за постройкой детальной модели корабля. Он даже нанес ржавчину в нужные места. Когда мне надоедало глазеть с носа или играть в шахматы, я частенько шел посмотреть, как работает Моррис. Это завораживало. По движениям его умелых рук и миролюбивому взгляду я видел, что ему нравилось делать то, что он делал. Но почему «Кроэйтан»? Моррис объяснил, что «Кроэйтан» был последним в своем роде. Моррис мне нравился и я его уважал. В эти бесконечные дни он, похоже, держался лучше, чем я сам.
Свободное копирование
