В небольшой комнате канцелярии сидел незнакомый пожилой, лысый начальник в большом кожухе, наброшенном на плечи, и листал толстую папку. Он молча взглянул на меня сверлящим, недобрым оком, покосился на моих соседей и показал им на дверь, мол, они ему не нужны. Я запротестовал, но он выпроводил их.
Усевшись поудобнее в кресло, он стал вытирать лоскутом очки, внимательно присматриваясь ко мне.
Наконец он негромко, спокойно сказал, что приехал из Киева, является следователем и хочет задать мне несколько вопросов.
Странно… Проделать такой далекий путь, чтобы задать несколько вопросов. Тут что-то не того. Может, новая какая-нибудь провокация?
Я был весь в напряжении. Отведя от него взгляд, сказал:
— Слушаю… Что случилось?
— Вопросы буду задавать я, а вы отвечайте! — резко оборвал он меня.
Он несколько минут молчал, перекладывая какие-то бумаги, и наконец, стараясь сохранить спокойствие, продолжал:
— Как вы себя здесь чувствуете? Что пишут из дому?
Я возмутился:
— Ради этого вы проделали такой путь, из самого Киева? Очень интересно… Забота о живом человеке…
— Вы думаете, что органы не интересуются вашей судьбой? Ведь осуждены были в Киеве… Вы у нас, значит, на учете…
— Я не осужден… Никакого суда не было…
— Ну как же, «особое совещание»… Это наш суд… Вполне законно. Чего же будем вас тревожить, таскать по судам. Мне кажется, это очень даже гуманно, — дымя папиросой, с издевкой, негромко говорил он. — Исправитесь, вернетесь к нам…
— Что? Вернусь к вам? Зачем?
— Проверить как вы искупили свою вину.
— Какую вину, если суда не было, и я не понимаю, почему я брошен за колючую проволоку?!
— Да, вы очень раздражительны… Так не хорошо…
— Скажите, зачем вы меня сюда вызвали? — стараясь сдержать возмущение, спросил я.
— Я вам уже объяснил, что вопросы я задаю, а вы только отвечайте.
— Слушаю… Какие вопросы?
Он озлобленно качал головой, мол, какой я не выдержанный, и после долгой паузы заговорил повышенным тоном:
— Так… Органам известно, что вы были знакомы с неким переводчиком, киевским. По фамилии Райцин…
— Да, вы не ошиблись. Был с ним хорошо знаком…
— Вот и отлично… А вы нервничаете, — улыбнулся гость. — Я ведь разговариваю с вами вполне спокойно.
— И я вполне спокойно отвечаю. Знаю Райцина, переводчика…
— Очень хорошо… Поэтому мы решили с вами о нем побеседовать.
Он достал из чемоданчика несколько листов бумаги, ручку, стал что-то быстро писать и наконец поднял голову:
— Следствие интересуется… Вернее, расскажите подробно о его антисоветской, шпионской деятельности. Учтите, вам скрывать нечего, ибо мы располагаем материалами.
— Располагаете материалами, причем же тут я?
— Сколько раз буду повторять, что я спрашиваю, а вы четко отвечаете! — рассердился тот.
— Да, хорошо знал этого человека…
— Не человека, государственного преступника! — вмешался он. — И не отвиливайте!
— Я не отвиливаю, отвечаю на ваш вопрос. Он отличный переводчик. Мастер своего дела. Переводил на украинский язык с еврейского произведения классика еврейской литературы Шолом-Алейхема…
Лицо следователя перекосилось от досады. Он дерзко оборвал меня:
— Как он переводил этого вашего Алейхема, нас не интересует! Вы уходите от прямого ответа. Расскажите подробно о его антисоветской, шпионской деятельности…
— Если будете со мной разговаривать таким тоном, вовсе не буду отвечать! — парировал я. — Знаю этого человека давно. Он никогда не занимался антисоветской деятельностью, а что касается шпионажа, то это вовсе не лезет ни в какие ворота… Он честно работал, переводил книги… Шолом-Алейхема…
— Опять вы суете своего, как его, Алейхема! возмутился заезжий следователь. Я в лес, а он по дрова… Знаем ваши штучки-брючки. Немало мои коллеги повозились с вами… Тут это вам не пройдет!
Он уже не говорил, а орал, стучал кулаком по столу
Дверь неожиданно открылась — и в комнату как ошпаренный влетел наш опер — тот самый маленький, юркий Чурилкин, злой-презлой, гроза узников, присел на стуле в углу, сверля меня выпученными глазами. Должно быть, он сидел за стенкой, прислушиваясь к нашей беседе… Услыхав крик коллеги, прибежал на помощь.
— Значит, вы отказываетесь чистосердечно отвечать следствию на вопрос о вашем дружке по контрреволюционной, националистической деятельности? — сказал следователь.
— Я отказываюсь лгать. Он переводил книги, а не занимался враждебной деятельностью… Кстати, как и я…
Тут уж не сдержался опер и вмешался в разговор. Он напомнил, что я не должен забывать, где нахожусь, что меня могут здесь согнуть в бараний рог, если так буду себя вести, прибавить срок.
— Да, отлично знаю, — ответил я, — знаю, где нахожусь, но тем не менее клеветать не собираюсь, не буду. Меня целый год держали за решеткой в Киеве. Там я прошел «академию», но никого не оговаривал, совесть моя чиста…
Оперуполномоченный готов был меня растерзать: как я смею так разговаривать! Он вскочил с места, чуть смягчился, стал доказывать, что мне, мол, все равно. Я отбываю срок наказания, и мне нет никакого резона обострять отношения с органами, я должен дать «показания, нужные следователю». Ведь этого — как его — Райцина, о котором идет речь, я больше никогда не увижу и он меня не увидит. Если буду давать «нужный материал» на него, я тем самым облегчу свою участь. Мне дадут легкую работу, добавят к пайку, на меня он, опер, напишет хорошую характеристику, что я, мол, «помогаю разоблачать врагов народа», мне разрешат писать письма домой…
На меня, однако, эти посулы не подействовали, как и его советы. Выложив свою «философию», он сел на свое место и замолк.
Долго еще следователь настойчиво повторял свои вопросы, говорил то по-хорошему, то со злостью, угрозами, но результат был тот же. Это окончательно вывело из терпения нашего опера. Острое лицо его покрылось багрянцем, и он обратился к гостю:
— Ничего, товарищ майор, мы вам поможем. Идемте пообедаем, а с этим потолкуют…
И они поднялись с места.
— Что, я могу идти? — спросил я, когда они направились к выходу.
— Нет! — отрезал опер. — Жди здесь!
Оба удалились.
Еще не затихли в коридоре шаги моих мучителей, как дверь резко раскрылась и ввалился Квазимодо. Окинув меня сердитым взглядом, что ты, мол, натворил, — начальники ушли недовольные тобой, кивнул:
— Пошли!
Он подтолкнул меня локтем, видать, тоже был зол на меня, что причинил ему много хлопот.
Колючий северный ветер сек лицо, как иголками, валил с ног. Трудно было дышать. Я поднял глаза на своего конвоира, не понимая, куда он меня ведет, что опер ему приказал сделать со мной.
Квазимодо посмотрел на меня свирепо. Оглянувшись, не идет ли кто за нами, не подслушивают ли, заскрипел зубами:
— Черт тебя дери, дурень несчастный? Что ты им такое наговорил, что они ушли злые как звери?.. Шибче шагай, гад. И не оглядывайся. Не знаешь, что с начальством нельзя шутить? Им надо угождать, не расстраивать. Не надо им капать на мозги. Ух ты, дурная голова!..
Я не узнавал Квазимодо. Что он так строг со мной!
— Потапыч, куда вы меня ведете?
— Эх ты, не знаешь? Маленький? Сколько тебя ни учу, а ты все за свое. Ты дурацкие книжки тут читаешь, с начальством плохо разговариваешь… Не знаешь разве, что с начальством ссориться, не угождать ему — все равно что плевать против ветра, наступить на кочергу. Не знаешь Чурилкина? Рассвирепеет, может сделать из тебя блин! Накатает на тебя «телегу» — и срок добавят, никогда свободы не увидишь… Эх ты, голова! Жить таперича надо осторожно, с оглядкой, а ты живешь по книжкам… Как с гуся вода…
Он перевел дыхание, достал кисет и ловко скрутил «козью ножку», закурил и мне свернул цигарку:
— Возьми, ишак, покури, пока никто не видит, а то в БУРе опухнешь и покурить не дадут… Гляди мне: никому ни слова, что я тебе сказал! Не говори, что я тебя пожалел, — могут меня так пожурить за тебя, что ого! Знаешь, и за нами тоже тут следят добрые люди… Шибче шаг, не отставай. И у нас «стукачей» — хоть пруд пруди. Думаешь, у нас тут легкая житуха?..
Я быстро курил, давясь дымом. Успеть бы докурить. Сейчас, видно, загонят в БУР, а оттуда кто знает, когда выйдешь. Эта гнида, опер, может меня там продержать до второго пришествия. Хоть бы в этом жутком холодильнике не простудиться, не заболеть воспалением легких. Какой дьявол послал на мою голову этого проклятого следователя? Как мне от него избавиться?
Тысяча мыслей промелькнула в голове за эти минуты. Я думал, что в этом ненавистном лагере я избавлюсь от следователей, но они меня, оказывается, и тут нашли! Решили, что меня надломили, что я потерял человеческий облик, совесть и подмахну все что угодно. Но они просчитались. Никакие муки не сломят меня. Я был доволен, более того, счастлив, что они ничего от меня не добились. В эту минуту я вспомнил, что у почтаря лежит письмо из дому. Долгожданное письмо от родных. Я его с таким нетерпением ждал. Не успел забежать за письмом. Теперь кто знает, когда я его смогу прочитать?
И вот, потрясенный неожиданным поворотом в моей лагерной жизни, шагаю в сопровождении Квазимодо в лагерный ад, в карцер на новые муки и страдания.
— Кидай окурок! — толкает меня локтем надзиратель. — Кидай, перед смертью, говорят, не надышишься. Не забывай, что за нами следят. Даже те, что стоят на вышках, тоже на тебя теперь смотрят. Ух ты, хотел быть честным, стал на дыбы перед начальством, вот и получил награду… Только на меня не обижайся… Я на службе, понимаешь, при сполнении. Приказали, вот и сполняю… Понял, нет?
— Понял, — грустно ответил я.
Закутанный в тулуп охранник БУРа с удивлением посмотрел на меня. Этого зека он видел тут впервые. Перевел взгляд на Квазимодо, холодно с ним поздоровался. Тот кивнул ему: понимаю, мол, в свою обитель проштрафившегося упрямца…
Я переступил порог БУРа, что в глубине маленького дворика, отгороженного высоким забором из проволоки. Там приютился небольшой одноэтажный деревянный дом, наподобие крепкого сарая, с маленькими оконцами-щелками, напоминающими амбразуры, и крепкими ржавыми решетками на них. Охранник открыл тяжелую дверь и толкнул меня в небольшую, крошечную камеру, где на стенках и низком деревянном потолке прилип густой слой снега. В углу — голые, покрытые инеем нары.
Квазимодо окинул мрачным взглядом мою новую обитель, прошептал, чтобы охранник не слышал:
— Говорил тебе, надо жить осторожно…
И приказал мне раздеться до нижнего белья. Правда, носки разрешил оставить. Босиком в этом холодильнике можно совсем околеть.
Тюремщик собрал мою одежду и притащил кружку воды и краюху мерзлого хлеба — на сутки хватит…
Задержавшись на пороге, Квазимодо посмотрел на меня с тоской и, махнув рукой, проговорил:
— Ну, запирай, кум. Пущай прохлаждается, контра…
Он сплюнул, показывая охраннику, что он, Квазимодо, беспощаден к врагам народа, четко выполняет приказы начальства…
И тяжелая, покрытая снегом дверь захлопнулась за мной.
Колючий холод пронизывал меня насквозь. Я опустился на нары, сжавшись в комок.
Пять дней и ночей в этом ужасном заточении тянулись как вечность. Одному Богу известно, как я перенес эту экзекуцию.
Меня принесли в барак на носилках — измученного до предела, страшно похудевшего, полуживого, промерзшего.
Сбежались соседи, осторожно подняли на нары, набросали на меня фуфайки, бушлаты и что попало под руки. Кто-то принес кипяток и осторожно стал меня отпаивать.
Ночью поднялась температура, и люди растерялись, не зная, что делать, как спасать. Кто-то достал какие-то таблетки. Я весь пылал, бредил. Меня трясло как в лихорадке. О чем-то ребята шептались, глядя на меня с испугом.
Под утро температура немного спала, и я чуть пришел в себя.
Соседи по бараку и раньше ко мне относились с уважением и доверием, а теперь, узнав, как ко мне отнеслись начальнички, как меня довели до такого состояния, «обработали»-наказали за несговорчивость, за то, что я не кривил душой, говорил подонкам правду в лицо, — прониклись ко мне еще большей симпатией.
Мой авторитет вырос в их глазах. Это означало, что я выдержал экзамен на стойкость, оказался «настоящим мужиком» и на меня, мол, можно положиться, как на каменную гору…
Соседи старались помочь. Все знали, что долго не дадут мне отлеживаться. Завтра же выгонят на работу.
Свободное копирование
