Мученичество за веру - 6

Первый день я провел, разглядывая камеру и - через окошко над верхними нарами - зону. Странно было из окна тюрьмы в тюрьме смотреть на лагерных товарищей, спешащих в бараки, останавливающихся на тропинках, издалека приветствующих друг друга: они выглядели чуть ли не свободными людьми. Но я им не завидовал. После стольких месяцев стадной жизни одиночество опять - как когда-то в больнице - приносило свежие и бодрящие ощущения. Мне было жутко холодно, но голода я не испытывал. Где-то на самом дне сознания таилась искорка гордости, словно я уже обрел тяжко завоеванную свободу. Тысячи людей в мире борются за то или другое, не зная, что даже возможность поражения содержит в себе что-то ободряющее и победоносное, если она приобретает черты мученичества. Люди, побежденные в борьбе за то, во что они верят, охотно принимают мученичество как горькую награду своему одиночеству. Однако не много найдется таких, у кого выдержка тела равна вере. Вечером первого же дня, когда в камере зажглась лампочка и я услышал доносящееся из зоны бряцание котелков, я вдруг ощутил голод и неясный страх, и с этого момента - хотя не только не ел, но и не пил воды - до самого конца голодовки я мочился по нескольку раз в течение дня и ночи.

Ночью я спал плохо, часто просыпался, а сны мне снились такие загадочные, неуловимые и бессвязные, что, несмотря на все отчаянные усилия, мне не удавалось их вспомнить уже через минуту после пробуждения. Дрожа от холода, я втиснулся в самый дальний от окна угол нар, поджал ноги так, чтобы коленки не прикасались к животу, укрылся с головой телогрейкой и спрятал ладони в рукава. В такой позиции я мог вылежать на одном боку не больше часа, но, поскольку она показалась мне самой разумной и лучше всего защищала от холода, я не переменил ее до самого конца пребывания в изоляторе. На следующий день голод отступил, зато усилилось чувство одиночества. Я слез с нар и некоторое время двигался по клочку пола, похлопывая себя руками по бокам, чтобы согреться. Когда я наконец почувствовал, что кровь в одеревенелых частях тела начинает двигаться быстрей, я постучал в камеру Т.

- Как ты себя чувствуешь? - спросил я.

За стеной раздался грохот, как от падающего тела, потом осторожное шуршание в щели, и наконец спокойный голос ответил:

- Адский холод, но выдержать можно. А ты?

- Хорошо. Что с остальными?

- Не отвечают.

Я сделал шаг к противоположной стене и снова постучал.

- Давно сидишь, Горбатов?

- Пять дней. И еще столько же осталось.

- Тяжело?

- Голодно. Жрать охота, а хлеба дают на один укус. Ты с этой голодовкой с ума сошел. Не выдержишь…

- Не твое дело…

Я присел на краешек нижних нар, бессмысленно уставившись взглядом в парашу. Но Горбатов оказался разговорчивей, чем Т.

- Знаешь, кто рядом со мной сидит?

- Кто?

- Три монашки за веру.

- Не может быть!

- Да-да. Поют и молятся. Пробовал с ними разговаривать - не отвечают. Целочки, - засмеялся он и одновременно захлебнулся кашлем.

Словно сквозь туман я вспомнил шепотом рассказывавшуюся в зоне историю трех монахинь, по происхождению венгерок, которых никто из нас в глаза не видел. Говорили, что в ерцевский изолятор они пришли этапом с Няндомы, где сидели с 1938 года. В Няндоме они старательно работали до осени 1941 года и вдруг, в один прекрасный день, отказались выходить за зону, не желая «служить сатане». Среди зэков в Ерцево об этом шло много разговоров, но в октябре все утихло, и я был уверен, что либо трех монахинь давно нет в живых, либо они сидят в центральном изоляторе: военное положение придавало их таинственному безумию характер самоубийства.

Из камеры Т. раздался стук.

- Что у тебя так журчит? С крыши течет?

- Нет, отливал.

- Воду пьешь?

- Нет.

- Напугался чего-нибудь?

- Нет - наверно, мочевой пузырь больной. Т. засмеялся и еще что-то сказал, но я уже отнял ухо от щели. Не меньше часа я простоял молча, прислонившись к нарам, чувствуя, как моя прежняя уверенность в себе уступает место тревоге и лихорадочно ищет спасения в самолюбии. Бывают такие минуты в жизни человека - особенно после периодов постоянной подкормки тщеславия храбрыми намерениями, - когда ноги внезапно подгибаются, словно ватные, и единственное, чего в самом деле хочется, - сбежать, даже не оборачиваясь назад.

- Знаешь, кто сидит в изоляторе? - постучал я снова в камеру Т. - ну?

- Три монахини, за сатану.

- Всё еще? И чего они хотят?

- Мученичество за веру, - ответил я не задумываясь, даже не осознав тогда, что заимствую это определение у Достоевского.

- Как и мы, - сказал он.

- Не преувеличивай, мы только на волю выйти хотим, - отплатил я ему с облегчением и тут же постучал в другую стену.

- Горбатов, передай трем монашкам привет от голодающих поляков.

- С ума сошел? Я хочу отсюда выйти! Хватит, Зискинд идет… Действительно, на тропинке перед изолятором раздались шаги, а потом с треском распахнулась входная дверь. Зискинд чуточку пошебуршился в коридоре и наконец, проскрежетав ключом в замке моей камеры, вошел и, ни слова не говоря, положил на верхние нары хлебную пайку. Точно то же самое он, должно быть, сделал и в других камерах, так как я слышал Постепенно отдаляющийся скрежет ключа и равномерный стук захлопывающихся дверей. Я долго глядел на свежую пайку, но не чувствовал голода, и, хотя с тех пор Зискинд приносил мне пайку каждый день в одно и то же время, я встречал его посещения с растущим безразличием.