VIII
Снова мы сидели в домике рыболова. Снова он пил коньяк, рюмку за рюмкой, с очень мрачным, сосредоточенным видом. А я молчала, удрученная всем увиденным и услышанным в течение каких-нибудь пяти часов. К рыболову я пришла в три часа дня, сейчас было начало девятого вечера.
Наконец я робко спросила:
— Неужели никакого третьего варианта, кроме атомной катастрофы?
Рыболов молчал. А у меня возникла некая новая обнадеживающая мысль:
— А бледный человек, с которым я спорила в демократическом варианте, не прав ли отчасти? Может быть, только отрицание является созидательной силой, только гневное «нет» всему существующему. Как только сказал «да» — все кончено… И, конечно, правы эти преступники, обуянные индивидуалином. Они тоже говорят «нет».
— Голубушка, люди говорят «нет» во имя какого-то «да», не так ли?
— Вы ошибаетесь. Я просто говорю «нет», а «да» я не знаю, и никто его не знает… Разве только Господь Бог и вы. Но вам угодно держать это «да» в секрете. Слушайте, откройте секрет. Я готова обречь себя на какие угодно вечные мучения, только бы спасти мир… от двух вариантов и от атомной гибели. Но как спасти, я не знаю. Откройте секрет и забирайте мою душу.
Рыболов улыбнулся насмешливо и сострадательно:
— Вы взяли свою судьбу в свои руки. Вы отреклись от нас.
Я взбеленилась:
— Это, наконец, смешно. Вы долбите одно и то же, как эти дураки второго варианта. Неужели вы оба рассердились на человечество? Такое детское упрямство недостойно ни вас, ни того, Другого. Ну, мы ошиблись, заблудились, — наведите нас на истинный путь… Знаете, что я начинаю думать?
— Что?
— Никакого секрета вы не знаете, изменить что-либо в мире вы бессильны. Значит, мы правы, признав вас несуществующими. Не мочь — это значит не существовать.
— Ого! А вы можете что-нибудь?
Я осеклась:
— Ничего не могу.
— Вы существуете?
— Не знаю. Иногда кажется, что нет.
— По крайней мере, вы не пугаетесь крайних выводов, — буркнул рыболов.
— Я хочу реальности и действия!
— А разве действовать — значит быть реальным? Ни мысль, ни действие не дадут вам реального бытия.
— А что же?
— Вот вам загадка. Над ее разрешением стоит поломать голову. Попробуйте. Узнаете разгадку, поймете и наш секрет. А сейчас займемся вновь вашими историческими сновидениями… Хотите еще показ?
— Какой?
— Свидание с глазу на глаз двух крупных деятелей противоположных лагерей.
— С глазу на глаз? Без переводчика? Это почти невозможно.
— Почему? Деятель буржуазно-демократического лагеря владеет русским языком и выражается куда изящнее и литературнее, чем ваш… русский.
— Хорошо. Валяйте. Посмотрим, что даст ваша последняя постановка…
…Они сидели за небольшим круглым столом друг против друга. На столе красовалось какое-то угощение: стаканы чая, вино, фрукты и прочее. Но теплая дружественная обстановка, судя по выражению лиц собеседников, видимо, не вытанцовывалась… Беседа носила, должно быть, крайне секретный характер. На столе не было ни бумаги, ни чернильного прибора.
Гость — высокий представительный господин с густой седой шевелюрой и четким правильным профилем, как и полагается иностранцу, с манерами очень спокойными, выработанными долголетней дипломатической дрессировкой, и с очень проницательными глазами, обладающими искусством ничего не выражать, когда это требуется обстоятельствами. Наш — коротенький, крепенький, нос у него, как хорошо растоптанный лапоть. Выражение глаз заносчиво-беспокойное. Украдкой он то и дело оглядывал комнату: единственную дверь, окна, стены и даже иногда потолок, словно чуял где-то какую-то опасность.
Гость наблюдал за маневрами хозяина, опустив голову, покуривая сигару, разрешив своим глазам вспыхнуть насмешливым сиянием.
Наконец он мягко обратился к хозяину:
— Простите. Почему вы так настороженно оглядываетесь? Разве мы не одни?
Хозяин что-то промычал, потом заговорил, и манера говорить у него была простонародно-грубоватая, несмотря на явные усилия хозяина придать голосу и речи культурный оттенок.
— Я не остерегаюсь… А оно не мешает… Мы одни, но враги не дремлют. Они могут всюду проникнуть… известное дело.
— Какие враги? Я, например, представитель политической системы, которую вы считаете враждебной, пришел к вам один. Меня провел ваш личный секретарь. Я думаю, что опасность здесь скорее может грозить мне, человеку беззащитному, политическому деятелю другой державы, явившемуся к вам без охраны… Вам опасаться каких-то врагов, по-моему, излишне.
— Дело не в вас, ваше превосходительство. Я не боюсь, что вы… того… покуситесь на мою жизнь… А мало ли: магнитофоны, звукозапись и все такое.
— Магнитофон? У меня? — гость рассмеялся. — Магнитофон не спрячешь в перстень или в карманные часы.
Хозяин несколько сконфузился:
— Ваше превосходительство, да разве я вас подозреваю… Это привычка к бдительности. Вы хорошо знаете нашу политическую историю… За десятки лет мы много кое-чего вынесли: измены, предательства… Мы часто боролись на два фронта: вне страны и внутри страны… Ну, у нас и выработался инстинкт бдительности.
— Но в вашей стране ведь полное спокойствие и довольство… судя по вашей прессе и по вашим выступлениям. Народ бережет свое правительство, смыкается вокруг него. Это не то, что у нас, где непрерывная борьба партий, стачки, забастовки, правительственные и экономические кризисы. Однако смело скажу: мы, буржуазные политические деятели, обладаем большей уравновешенностью, чем вы. Мы ко всему привыкли и на все смотрим философски. А вы все, простите за откровенность, Ваше превосходительство, как будто одержимы манией преследования. Вы кричите об угрозе нападений, о заграничных разведках, о шпионаже, о том, что на вас ополчается вся, — гость улыбнулся, — империалистическая клика… И все это бред. Конечно, политика не обходится без некоторых не особенно моральных мер, но меры эти принимают решительно все правительства, в том числе и ваше.
Хозяин вскипел:
— Мы не шпионим! Нам не нужно! Ваши трудящиеся массы за нас… Нам не к чему заниматься провокациями, мы не пользуемся буржуазными политическими методами… мы не ведем подрывную работу.
Глаза гостя стали очень веселыми, ясными, искрящимися:
— Ваше превосходительство, а что такое дипломатия с начала времен, как не обман и провокация в изящной, то есть лицемерной форме? Полноте, мы одни! Записей мы не ведем. Не будем разыгрывать друг друга. Ваша дипломатия пользуется шпионажем и подкупом не меньше, если не больше, чем всякая другая.
Хозяин ничего не слушал. Он разошелся:
— Мы не создаем военных блоков. Вы создаете. Зачем вам все эти якобы оборонительные сообщества?
— Затем же, зачем вам. Они и у вас есть.
— Наши союзы фактически носят оборонительный характер. Вы в любой момент готовы напасть на нас.
— В том же самом мы подозреваем вас и поэтому создаем систему защиты, — улыбаясь, спокойно возразил гость.
— Неправда! Мы стремимся к мирному сосуществованию, а вашим монополиям война выгодна, они хотят распространить повсюду свое экономическое влияние.
Гость слегка поморщился, но изысканная вежливость его не покинула:
— Мы тоже считаем, что коммунисты не прочь подчинить весь мир своему экономическому и политическому диктату. Как видите, мы с вами сходимся во взглядах… Но это схождение, — рассмеялся он, — ни к чему хорошему не приведет. Мы с вами не на пресс-конференции и даже не на совещании высоких сторон. Мы с глазу на глаз будем говорить проще, искреннее и серьезнее. От нашей искренности и серьезности зависит кое-что в мире, хотя, конечно, далеко не все.
— Я только и стремлюсь к этому, — смягчив тон, заявил хозяин, — но вы все, буржуазные политики, упорно не хотите понять нас.
Гость слегка наклонился вперед, пристально глядя в глаза хозяина, и спросил:
— Что вы хотите от нас? Скажите прямо, откровенно и честно, забыв о догматах, теориях и о прочем, просто по-человечески.
— Мы желаем мирного сосуществования. Мы желаем прекращения гонки вооружений, мы желаем запрещения атомного оружия. Мы желаем ликвидации военных баз, невмешательства во внутренние дела других государств. Вот наша программа.
— Это и наша программа, — улыбнулся гость. — Однако договориться мы не можем, не умеем. В чем же дело? Дело, Ваше превосходительство, в условиях. Вот тут-то у нас и начинаются расхождения.
Хозяин снова вспылил:
— Вопрос тормозите вы!
— Чем?
— Вот этими самыми условиями… Ваши условия неприемлемы… Они возмутительны. Мы — не какая-то маленькая, слабенькая держава… От нас нельзя требовать объединения Германии до рассмотрения вопроса о разоружении. От нас нельзя требовать вывода войск из стран народной демократии. Тамошние народные массы умоляют нас не выводить войска, боясь вашего нападения.
Вежливый гость откровенно рассмеялся:
— Так-таки сами рабочие массы и умоляют?
— Ну да! Мы там были, беседовали с рабочими, и все высказывались за то, чтобы наши войска оставались там.
— Удивительно! Странно! Не на митингах, конечно, а через своих депутатов и делегатов рабочие массы этих стран умоляют освободить их от коммунистического гнета.
— Это не рабочие массы… Это буржуи, национал-фашисты… отщепенцы шлют к вам свои делегации.
— А разве там сохранились буржуи и национал-фашисты в таком количестве, что могут присылать к нам довольно многочисленные делегации? Состав депутаций нам известен: рабочие, интеллигенты, крестьяне.
— Это все маскировка… Кроме того, среди рабочих и крестьян есть отсталые элементы, это не секрет.
— И много этих отсталых элементов?
— Конечно. Их нужно перевоспитывать, пробуждать в них сознание своих интересов.
— Чем перевоспитывать? Танками?
— Опять эта клевета! Танки мы пустили в ход по просьбе венгерского революционного правительства против явно реакционных элементов, мятежников-хортистов[1].
— А как вы отличили их в толпе от передовых элементов? Были же в толпе и рабочие… очень много рабочих… Это тоже не секрет.
— Рабочие все были на нашей стороне… А отребье — да! — было перебито. И венгерский народ благодарит нас за это, и вообще вы, кажется, подвергаете меня допросу. Здесь не международный трибунал… И еще неизвестно, кого международный трибунал будет судить.
Гость, не теряя спокойствия, с прежней тонкой улыбкой, все так же пристально глядя в глаза беснующемуся хозяину, тихо, но необыкновенно четко ответил:
— Международный трибунал будет судить побежденного.
— То есть вас, — гулко захохотал хозяин. — Вы будете побеждены. Капитал будет низвергнут — таков железный закон истории.
— С вашей точки зрения, — не повышая голоса, заметил гость.
— Точка зрения марксизма-ленинизма и есть единственно правильная точка зрения.
— Правильных исторических точек зрения нет, Ваше превосходительство. Нет и непререкаемых экономических и политических учений. В этих науках сначала создают схему, а потом втискивают факты… Не избежали этого ни Маркс, ни Ленин. Вот в точных науках с фактами обращаются почтительнее и то далеко не всегда правильно истолковывают их. Всякая теория — только рабочая гипотеза. И ваша гипотеза, дорогой хозяин, отживает свой век.
Хозяин с недоумением уставился на гостя. Он, должно быть, ничего не понял.
— Что отжило?
— Ваша доктрина, ваша религиозная догма, — любезно объяснил гость.
Хозяин вскочил, сжал кулаки, но сейчас же опомнился и насильственно улыбнулся:
— Учение Маркса — Ленина? Религиозная догма? Это оклеветание учения пролетариата. Законы общественного развития, открытые Марксом, так же реальны… как мы с вами.
— Я не имел намерения клеветать на ваши верования. Я сам человек религиозный, но я примыкаю к католической церкви, а не к марксистской.
— Самое передовое материалистическое учение, учение восходящего класса — церковь, религиозная догма! — бурно и торжествующе хохотал хозяин. — Вот оно, просвещенное мнение господ буржуазных идеалистов.
— А вы думаете, что материалист не может быть религиозным? Я считаю, что безбожников гораздо больше среди идеалистов.
— Среди идеалистов? Среди мракобесов? Здравствуйте, я ваша тетя! Так у нас говорится, — спохватился хозяин.
— Я знаю это выражение.
— Где вы так хорошо изучили русский язык? — вдруг с завистью спросил хозяин. — Я ни одного языка не знаю, а теперь изучать поздно и некогда.
— Вы слишком много работаете, поэтому быстро отстаете от движения культуры.
— Мы отстаем? Мы? Наше производство в пятьсот раз превышает довоенное…
Гость снова поморщился.
— Цифры довольно точные вашего промышленного роста мне известны, — кратко заметил гость. — Они сильно расходятся с вашими. О качестве же вашей продукции говорить не приходится. Впрочем, — любезно и с иронией добавил он, — для международных выставок вы изготовляете неплохие вещи.
Хозяин вспыхнул:
— Только для выставок?
Гость не ответил на этот вопрос, а веско заговорил, отделяя каждое слово, будто диктовал:
— Мы встретились, чтобы выяснить: удастся нам мирно сосуществовать или уничтожим правых и виноватых, коммунизм и капитализм, промышленность и сельское хозяйство, культуру и религию, женщин и детей… и себя самих, что, согласитесь, для нас с вами имеет некоторое значение.
— С нами нельзя вести переговоры с позиции силы. Мы не боимся угроз, — немедленно отбарабанил хозяин тоном ученика первого класса.
— Ни одно уважающее себя правительство не ведет переговоры с другим правительством с позиции бессилия. Вы очень любите всюду и всегда употреблять фразу, которую вы сейчас произнесли… А, в сущности, она бессмысленна.
Мы с чертом, невидимые, сидели на диване. Я с интересом читала мысли собеседников. Иностранец думал: «За всю свою политическую жизнь не встречал еще подобных идиотов. И как идиоты они очень опасны, потому что безответственны». А хозяин говорил про себя: «Выкуси! Пришел торговаться — нужда заставила. Политики!».
А вслух он сказал:
— Позиция силы — это позиция угрозы.
— Нет. Позиция силы — это позиция силы. Вам никто не угрожает, но вам, я бы сказал, очень деликатно доказывают, что и ваших угроз, ваших странствований по всему миру и неудобных для политических деятелей митинговых выступлений тоже никто не боится… А я лично сейчас только изобразил вам положение, в которое попадем мы все, если грянет атомная война.
— Надо прекратить гонку вооружений. Надо запретить атомное оружие. Надо ликвидировать военные базы.
— Надо! — сказал гость. — Ликвидируйте ваши базы. Выведите войска из других стран. Предоставьте их своей судьбе. И мы ликвидируем наши базы… причем нас тоже умоляют, чтобы мы их не ликвидировали.
— Ага! Вывести войска. Подчинить молодые народные демократии вашему диктату.
— Ну что вы! Не так давно авторитетные лица у вас утверждали, что можно вывести войска отовсюду — социалистическое строительство не прекратится.
— Ну да! Ну конечно! Мы выведем. А вы ликвидируйте Европейское объединение.
— Европейское объединение, Соединенные Штаты Европы, — идея не новая. Она зародилась лет шестьдесят назад и, к сожалению, слишком поздно осуществляется… После двух мировых войн.
— Значит, не ликвидируете?
— Нет. Мы не можем предоставить Европу вашему диктату.
— Ваше объединение ущемляет интересы отдельных стран, Франции например. Урезывает их суверенитет и оскорбляет национальное достоинство.
— Отдельные страны охотно поступились частичкой своих национальных интересов и суверенитета для того, чтобы избавиться от бесконечных войн за жизненное пространство, за прибыли монополий, как вы любите выражаться, и за химерические идеи.
— Э-э! Все равно войны будут. И все равно вашим европейским сообществом те же капиталистические компании руководят. А рабочих в кулаке зажимаете пуще прежнего… С вашим комплотом[2] рабочим бороться будет потруднее.
— Почему? — невинно спросил гость. — Мы, буржуа, создали европейское сообщество, но ведь и рабочие объединяются в пределах Малой Европы. Монополиям придется иметь дело с внушительным рабочим союзом… К тому же законы общественного развития, по вашим словам, таковы, что ваше учение восторжествует. Чего же вы боитесь?
— Мы ничего не боимся, ваше превосходительство. Время работает на нас, но процесс затянется при наличии ваших блоков.
— А вы на самом деле уверены, что коммунизм победит? — с любопытством спросил гость.
— Да. Таково глубокое убеждение всей нашей партии… и таков закон общественного развития.
— А ваше личное мнение?
— У меня нет личных мнений. То, чему учит и к чему призывает партия, — вот мои мнения и убеждения.
Гость покачал головой. Я увидела его мысль: «Бедные фанатики! Бедные тупицы. Им недоступны никакая мысль, никакое чувство. Страшная вещь: мир обречен на гибель». Он тихо спросил:
— Можете вы быть просто человеком? Вероятно, вы муж, отец, друг чей-то. Вероятно, у вас в употреблении есть иные слова, кроме официальных формулировок. Скажите: кто вы вне партии?
— Типично мещанский вопрос. Никто. Я весь в партии.
Хозяин самодовольно забарабанил пальцами по столу, выпил вина и съел грушу.
— Ну так вот ради вашей партии уйдите отовсюду: так будет лучше и для вас. Вы имеете колоссальную территорию и двести миллионов людей… Я не буду касаться их положения, а оно трагично. Но с ними вы можете делать, что угодно. Они вас создали, и пусть они с вами разделываются. Называйте ваши занятия строительства коммунизма чем угодно… Только оставьте в покое нашу дряхлую планету.
— Нет! Это вы оставьте! Это вы везде свои базы устраиваете. Вашим монополистам выгодна атомная война.
Многотерпеливый выдержанный гость на этот раз ответил очень резко и с нескрываемой иронией:
— О да! Нашим монополистам чрезвычайно выгодно превратиться в обугленные поленья, погибнуть от лучевой болезни и так далее. Наши монополисты чудесным способом с помощью своих миллиардов спрячутся от взрывов атомных бомб. Вы представляете, что такое атомная война? Есть у вас воображение? Вы постоянно упоминаете Хиросиму, но, видимо, это просто условный пропагандистский рефлекс, а на самом деле ваша фантазия настолько скудна и убога, что вы не чувствуете и сотой доли хиросимского ужаса.
— Мы не нуждаемся в фантазии. Мы трезвые люди. А хиросимский ужас — дело рук ваших союзничков.
Гость прищурился и неторопливо сказал:
— Кстати, в тот момент вы были чрезвычайно довольны этим делом.
— Клевета! Мы всегда протестовали.
Гость безнадежно пожал плечами:
— Очень жаль, что вы не нуждаетесь в фантазии… И очень жаль, что с вами нельзя договориться даже на вашем родном языке. Оспаривать вас, приводить логические доказательства — бессмысленно, и все же я попытаюсь в последний раз.
Гость, видимо, решил говорить очень примитивно и очень резко:
— После двух десятков атомных бомб все полетит к черту: и коммунизм, и капитализм. Поняли? Жалкие остатки людей уползут в пещеры, если какие-нибудь пещеры сохранятся. Поняли?
— Марксизм и ленинизм бессмертны, — упорно заявил хозяин.
Гость откинулся на стуле и поправил воротник своей крахмальной рубашки: его душило.
— Ну, разве это не религиозная вера? Марксизм и ленинизм бессмертны. Где они будут бессмертны? На небесах? Вы слышали, что я вам сказал? Вообще, умеете вы слушать? Извините за грубость. Первобытной орде ленинизм нужен так же, как древним египтянам, например. Человек забудет о происхождении огня… — гость рассмеялся. — Огонь слишком уж испугал его. Человек станет пожирать сырое мясо и сырые коренья.
— Этого не может быть, — категорически отрубил хозяин. — Это ваша атомная паника, атомная истерия, выгодна вашим монополистам.
Гость, видимо, крепился. Он внешне спокойно спросил:
— А что будет, по вашему мнению?
— Ну, конечно, большое бедствие, колоссальный ущерб в материальной и людской силе во всем мире… Ну, частичная гибель земной поверхности, кое-где невозможно будет насаждать сельское хозяйство и промышленность. Но и после атомной войны, как после всякой войны в наше время — таков закон истории, — многие страны окажутся в социалистическом лагере, а возможно, что и весь мир.
— Ваше превосходительство, вы здоровы? У вас нормальная температура?
— Так же, как и у вас, — ухмыльнулся хозяин.
Я прочла мысль, проскочившую в его голове: «Вот как я его допек!». И голова снова опустела.
— У вас есть много местности, зараженной лучевой болезнью. Вы знаете об этом результате ваших испытаний на собственной территории?
— Клевета, — искусственно зевнул хозяин. На этот раз в его голове проскользнула, словно крыса, мысль трусливая и жестокая: «Говорил, что, кроме карантина, надо более радикальные меры принять. Ясно было, что пронюхают. История неприятная. Надо было их поскорее ликвидировать, а участки эти огородить, будто бы для строительных целей, что ли».
А гость, глядя на хозяина и тоже чуть ли не читая его мысли, говорил тихо, но значительно:
— Все мы, правительства великих держав, дешево стоим. В частности, и наши буржуазно-демократические заправилы, как у вас выражаются, далеко не образцы человеколюбия, нравственности и мудрости. Мы глупцы и насильники, — сказал он с силой, — но в некоторые моменты нужно уметь отказаться от себя. Сделаем это: и вы, и я. Сейчас вопрос не в том: кто кого, а в том, существовать ли миру. Неужели эта мысль ни разу не встревожила вас?
— Эта мысль обреченного класса, а мы будем существовать несмотря ни на что, — и хозяин с торжеством взглянул на гостя.
Гость поднялся. Он уже не хотел скрывать презрительного раздражения и насмешки.
— Шестьдесят с лишним лет прожил я на свете, перевидал много крайне оригинальных людей, занимавших крупные посты в управлении государствами, но таких, как вы, я еще не встречал и никогда не поверил бы, не допустил бы мысли, что люди, государства, а может быть, и сама планета могут погибнуть от странной мистической одержимости. Теперь я склонен видеть в этом волю провидения. Разумный идиот изобрел верную, непреодолимую и страшную смерть, идиоты неразумные пустят ее в ход… Вы первые в будущей войне примените термоядерное оружие.
— Если вы пойдете на уступки, если не будете ставить неприемлемых условий для того, чтобы решить проблему разоружения, войны не будет и атомку можно будет уничтожить, — сказал хозяин.
Гость рассмеялся над хозяином, над собой, над страшной нелепостью страшного и смешного разговора.
— Мы ставим условия. Вы ставите условия. Мы делаем вид, что управляем государством, служим родине и народу. Вы делаете вид, что управляете и служите. Так без конца.
Хозяин не утерпел:
— Вы, буржуазные политики, служите монополиям, а не народу.
Гость снова невесело рассмеялся:
— Ваше превосходительство, выскажу вам свое личное мнение. У меня личных мнений очень много. Все политические системы далеки от совершенства, и всегда они были такими. Угнетенные и порабощенные восставали, отдавали жизнь за то, что считали всеобщим благом и справедливостью… И никогда они не достигали ни того, ни другого. Менялись политические системы, зарождались новые социальные формации… да и такие ли уж новые? А угнетение оставалось угнетением, разве что оно тоже принимало новые, более замаскированные формы. Ваша революция исключением не является. Волей обстоятельств ваша революция достигла того, что было достигнуто очень давно: народ ваш разделился на массу порабощенных и касту привилегированных. И масса, и каста лишены возможности мыслить. Масса боится мысли, потому что мысль вызывает еще большее угнетение и преследование. А каста опасается мысли, потому что бережет свои привилегии. А вы, правящие круги, или отчаянно, безумно заблуждаетесь, или отчаянно, безумно лжете. В том и в другом случае голос здравого разума для вас недоступен, никто ничего не сможет вам доказать. Унификация, усовершенствованное насилие, духовное рабство, всеобщая ложь, трусость и всяческая деградация — вот дары, принесенные вами человечеству под знаменем, под священной хоругвью ваших пророков.
Хозяин привскочил, но гость сделал предупредительный жест, и он сел, насильственно и злобно улыбаясь.
— У нас тоже очень плохо, но мы не скрываем этого. Такое различие между нами — плюс в нашу пользу. Мы не обещаем всемирного благоденствия, невероятного расцвета наук, искусств и всяких благ земных… Словом, мы не обещаем коммунизма. Мы в него не верим не потому, что нам невыгодно верить в него, а потому, что он невозможен в той форме, о какой толковали ваши учители. А в той форме, в какой он создается вами, он ужасен. В этой форме он ужаснее, мучительнее, безысходнее любого самого жестокого и деспотического строя, существовавшего когда-либо на земле.
Он с ног до головы оглянул собеседника.
— И вы, руководители авангардной партии мира, управляющие первым в мире социалистическим государством, чем вы в вашем образе жизни отличаетесь от нас, грешных, прислужников монополий? Вы дрожите от страха даже в своем собственном кабинете. Вы подозреваете в своей стране всех и каждого. Наши правительства падают. Министры уходят в отставку и снова возвращаются. Ваши министры меняются редко. До сих пор они уходили со своих постов только под пулю. Ваш суд выносит им смертные приговоры… Не гарантированы от этого и вы, Ваше превосходительство.
Хозяин во время речи гостя пожимал плечами, презрительно улыбался, зевал. При его последних словах он вздрогнул, но в секунду овладел собой и с возмущением перебил гостя:
— Да. Ваши воры, взяточники и убийцы грациозно летят со своих постов и снова возвращаются. А мы подвергаем самому суровому наказанию за малейшее уклонение от наших принципов, не говоря уже об измене и предательстве.
Гость усмехнулся и махнул рукой:
— Весь мир знает, что вы именуете изменой, предательством и стремлением к реставрации капитализма. Стоит человеку предложить какую-то новую тактику, новую политическую линию, какой-то выход из невозможного положения, как он превращается для вас в предателя, провокатора, сотрудника иностранных разведок. Вы тщательно гримируете все язвы на вашем политическом лице. Вы поражены неизлечимой болезнью, но лечиться отказываетесь, и убиваете врачей, и вопите, что вы здоровы. Напрасно: от вас несет тлением, гноем, смрадом.
— А все-таки мы победим! — злорадно выкрикнул хозяин. — Вы задыхаетесь от вашей собственной злобы… Мракобесы, эксплуататоры! Вы уже давно гниете!
— А вы и родились с гнильцой, а теперь сгнили окончательно, — спокойно улыбнулся гость.
— Мы победим! Мы! — визжал хозяин. — Победим даже в атомной войне! Победим!
— Ваша глупость в сочетании с вашим невежеством и сотнями миллионов голов рабского стада, безусловно, толкнет вас в войну. Но никто не победит в атомной войне, повторяю вам, никто! И все погибнут. Жаль детей, жаль такую хрупкую и ценную вещь, как человеческий разум, и создание его — эфемерную человеческую культуру. Остальное, в том числе и мы все, вполне достойно презрения и гибели.
Хозяин ощерился улыбкой:
— Если вы такой сожалеющий, уступите. Уйдите с дороги. Все равно победоносный класс, вооруженный марксистским учением и атомной бомбой, сметет все с пути.
Гость поднялся с места. Голос его зазвучал холодной решимостью:
— Нет! Никаких уступок не может быть. Мы с вами еще долго будем болтать на конференциях о необходимости мирного сосуществования, о неизбежности обоюдных уступок, о разоружении и прочем, но все пойдет предназначенным путем. Сегодня я окончательно утвердился в этом убеждении, к которому пришел задолго до нашего разговора. Пусть самая плачевная глупость, самая фантастическая бесцельная жестокость, самая комическая и величавая пошлость погубят мир, только бы они не воцарились в нем окончательно.
С этими прощальными словами гость повернулся и спокойно, не ускоряя шага, вышел из кабинета…
— Присоединяетесь ли вы к этому убеждению? — спросил меня черт-пенсионер, когда мы снова очутились в его доме.
— Ни к чему я не присоединяюсь, ничего не могу осмыслить… Впрочем, нет! Слушайте, черт, я все-таки выбрала. Я не присоединяюсь ни к одному из этой парочки негодяев: ни к «разбойнику благоразумному», ни к бесчестному дураку и лицемеру. Я присоединяюсь к лучевикам и к отрицателям из двух вариантов. Они — единственные — дают мне надежду на непрекращающееся творчество жизни.
Черт-пенсионер с насмешливым благоговением отозвался:
— Аминь!
Июль — август 1957
Примечание
Повесть написана в Штеровке Ворошиловградской (ныне Луганской) области. Рукопись (тетрадь в клетку) была изъята при аресте и послужила «вещественным доказательством» преступления. Как и др. повести, опубликованные Фондом Сергея Дубова, — из архива ГУЛАГа. Записные книжки 1956–1957 годов, воспризводимые в настоящем издании, показывают процесс накопления материала для создания художественной прозы.
Свободное копирование
