Неклюдовская осень
Утро дождливое, серое. Мокрые потемневшие листья облепили крыльцо, сплошным ковром выстилают лужайку перед домом. Порывистый холодный ветер обдирает последние листья с высокой липы, бросает на землю. Слякотно, сыро и грустно. Гуси с красными лапами топчутся у воды. Гусак громко гогочет и, шипя, тянет в мою сторону гибкую, тонкую, пуховую белоснежную шею, на конце которой головка с расплющенным клювом. Всем своим видом он хочет показать, что намерен ущипнуть меня за пятку.
— Гуси, гуси, га-га-га! — начинаю я дразнить гусака. Гусак, почти распластавшись над землей, несется, пригнув к земле шипящий клюв. Я прибавляю шаг. Не хватало получить щипок от этого одноголового Змея-Горыныча. На мосту меня догоняет Стасик Петровский.
— Здравствуйте! Так вы у Евдохи квартируете?
— У Евдокии Ивановны живу, — отвечаю Стасику.
— Значит, у Евдохи, — вздыхает Стасик.
— Почему у Евдохи?
— Так ее в деревне называют. Храбрая вы.
— Почему так называют и почему храбрая?
— Не знаю. Евдоха да Евдоха. Бабушка говорила: ведьмуха она. А шишок не балует?
— Какой такой шишок?
— Вроде домового. В Евдохином доме давно живет, еще при ее бабке поселился. Считайте, что сто лет уж как прописался. К ней ведь никто не селится. Ее и шишка боятся. Подойдешь вечером к окну, в доме у Евдокии тени ходят по комнатам. Это шишок души сыновей, погибших где-то, приводит. А он, этот шишок, руками еще машет, видать, что-то рассказывает, но слов не слышно.
— Стасик, — пыталась разубедить я пацана, — это старушка от бессоницы по дому бродит. И не машет никто руками. При свете лампадки достает из шкафчика сердечные капли, на кусочек сахара накапывает, отсчитывает эти капельки.
Не обращая внимания на мои доводы, Стасик продолжал:
— Один бухгалтер, что из города приехал, пожил и сбежал. Шишок начал баловаться.
— Ну, Петровский, не знала. Ты, я вижу, мастер сказки рассказывать. И как же этот шишок балуется?
— С каждым по-разному. Узнает ваш характер и начнет донимать. Не хочу вас пугать. Поживете — узнаете.
— А ты, Стасик, и впрямь меня напугал. Темноты я боюсь. В городе, ты никому не говори, если дома нет никого, со светом спала. Здесь привыкаю, и бабка Евдокия рядом. Да что это мы, Стасик, сказками увлеклись? Ты мне лучше ответь: тот бухгалтер, из сельпо, не был пьяницей?
— Попивал. Его и с работы в сельпо за пьянство уволили.
— Вот и весь сказ о шишке. А почему ты на уроках не хочешь сидеть? Учителей не слушаешь?
— Скучно мне, учат невесело, а сами даже метро в глаза не видели. В лесу — интереснее. Я люблю слушать, как говорят листья. Они шепчутся. И старые пни разговаривают, а ночью из них Светляки с фонариками вылетают. Или вот, к примеру, птицы. У каждой птахи — свой голос. Когда на петельку поймаю, смотрю, что у них там под клювом. А потом отпускаю. Зря говорят, я их не калечу! У каждой птицы свой голос. Та, что кричит «тинь-тинь», это Тинька! Дятла называю Стукачом, ворону — Крикокороной, совку — Сплюшкой-Круглоушкой, кукушку — Крикушкой.
— Заходи к Евдохе, — неожиданно для себя высказалась я, — у меня есть справочник, полистаешь определитель птичьих гнез. А вот и школа, наша красавица.
С разговорами быстро дошли.
Свободное копирование
