Все виды довольствия - 31

3

Его действительно пристегнули к группе раненых и больных, эвакуируемых в тыл, через Ладожское озеро. Это произошло так.

В управлении кадров с ним разговаривал наедине капитан с веселым прищуром глаз. Сразу обратил свой наметанный взор на нерусскую фамилию, стал задавать вопросы, где семья, родители, на каком кладбище погребен отец... Рональду сделалось, как уже не раз бывало, и неуютно, и смутно, и холодно. Но твердо сказал, что на Лефортовском, в Москве. Потом капитан долго листал бумаги Рональдова «личного дела» и, видимо, вынес положительное впечатление об этом фронтовике. Должно быть, что-то конструктивное пришло ему в голову, потому что понес он папку в соседний покой и с кем-то толковал, предлагая использовать боевой опыт бывшего помначштаба...

— Да он на ногах-то не стоит! — это сказал чей-то третий, начальственный голос. Тем все и решилось. Направление в эвакопункт. Ириновская ветка... У Осиновецкого маяка грузили группу на ладожский тендер...

Эти легкие посудины, склепанные из листового железа, действительно отдаленно напоминали паровозные тендеры. Здесь, на Дороге жизни, они весной пришли на смену геройским грузовичкам, как только растаял ладожский лед. Помнится, последний грузовик с Большой земли проследовал по дороге жизни, к Осиновецкому маяку, 3 апреля 1942 года.

Снабженные 50-сильным автомобильным мотором и ходовым винтом, эти легкие тендеры брали в рейс около полусотни пассажиров с небольшим багажом или 5-6 тонн груза. Ползали они взад и вперед по озеру, как водяные жуки, на виду, а то и под обстрелом немецких орудий, установленных на берегу в городе Шлиссельбурге. Знаменитая островная крепость, полностью разрушенная, как говорили, все еще держалась в руках защитников, но берег занимали немцы... Забегая вперед, можно напомнить, что крепость так и осталась непокоренной до конца блокады.

...Грузились вечером, перед закатом. Башня маяка с поперечными полосами раскраски, смотрела вызывающе гордо и непреклонно. Будто, как и люди, презирала она затаившуюся в береговых щелях вражескую орудийную прислугу. Когда ладожская волна стала мягко шлепать в железный борт, под негромкий моторный ритм, Рональд даже подивился полному отсутствию страха и волнения за исход рейса. Во-первых, он с неохотой подчинялся приказу покинуть этот фронт, потому что любил невскую столицу, и защита ее стала для него делом кровным, глубоко личным. Во-вторых, если немцы начинали заметно здесь активничать с помощью своей артиллерии, наши огневые средства принимались метко бить «на подавление», так что вражеским стрелкам было спокойнее просто выжидать, наблюдать и грозить. Наконец, когда русские ВЫВОЗИЛИ с фронта людей или грузы, это не нарушало интересов германского вермахта под Ленинградом. Вот когда для Ленфронта везли «с материка» новое пополнение или боеприпасы, то есть тендеры плыли не от маяка, а к нему, — опасность значительно возрастала, и немецкие артналеты бывали точны и губительны.

Еще и стемнеть не успело — озерная ширь позади. Группу высадили на отлогом берегу, обещали доставить на железнодорожной платформе до села Кабоны, с тамошним знаменитым продовольственным пунктом, где эвакуируемых блокадников старались накормить до отвала, без ограничений. Кстати, подобного пункта Рональд потом не встречал нигде. Как тут «списывали» продукты, какие тут были дозволены нормы, — осталось для него загадкой:

Но все это еще только предстояло впереди, а покамест группа с эвакопункта сумерничала у пакгауза, в ожидании обещанного паровоза с платформой. Больных и раненых было в группе поболее 30 человек, все считались «легкими», но Рональд и еще один морячок-балтиец оказались покрепче остальных.

Матрос этот успел еще в городе, на эвакопункте, оказать Рональду немаловажную услугу: согласился покараулить во дворе Рональдов чемодан со спрятанным там револьвером и аттестатом на него. Чемодан этот Тоня, на прощание, подарила отъезжающему, и пригодился он сразу, как только выяснилось, что на эвакопункте безоговорочно отбирают личное оружие у самых заслуженных фронтовиков.

Рональд прошел санобработку, сдав белье первого срока и надев «б/у», сумел сменить сапоги, сохранить свое ладное обмундирование и хорошо сшитую батальонным портным шинель, обрел все аттестаты, на довольствие вещевое, денежное, продовольственное, расписался в том, что «оружие сдано в части», и наконец обрел назначение, безмерно его поразившее: направлялся он, «для дальнейшего прохождения службы» в г. Ташкент, в распоряжение штаба Среднеазиатского военного округа! Это с Ленинградского-то фронта! Сроком прибытия обозначено было 1 ноября 1942 года! Он в точности не представлял себе положения с транспортом, но полагал, что срок малореален!

Все это заняло часа три или четыре. Брало сомнение, хватило ли выдержки у незнакомого морячка торчать полдня в чужом дворе, по соседству с эвакопунктом! Но морячок мирно спал, положив голову на Рональдов чемодан. Этим актом дружбы ознаменовалось начало их совместного пути. Был он не очень долог — морячок назначался в Вологду, на формирование какой-то особой команды выздоравливающих.

Подошел местный чин, тоже с полевыми петлицами и политзвездой на рукаве. Объявил, что поезда не будет до утра, а ночлег приготовлен пока лишь в Кабонах, среднему и старшему комсоставу — особо, рядовым и младшим командирам — особо. Здесь же, мол, оставаться нельзя, дабы не демаскировать погрузочно-разгрузочную площадку, рядом с пирсом. До утра можно укрыться в кустарнике или под кровом временных навесов, однако не зажигая костров. Кто желает скоротать ночь семиверстным пешим маршем до Кабоны — пожалуйста, шагайте, добирайтесь до продпункта и там ждите утреннего поездочка с остальными товарищами.

Рональд с балтийским морячком последовали этому совету и зашагали. Песчаная почва местами становилась сырой, болотистой. Перебирались по мостику через Старо-Ладожский канал, кажется, даже дважды. Отдыхали и курили в рукав. Никто их не окликал и не останавливал.

На продпункте они были первыми, девушка-подавальщица проявила к ним редкостное в те дни терпеливое и ласковое внимание. Пока они насыщались, кругом стало много алчущих и жаждущих ленинградцев.

Рональд наслушался тут таких блокадных историй, что хватило бы их не на одну сотню ужасающих, кровавых драм-кошмаров... Такие детали, как «два чемодана золотых часов» у эвакуированной булочницы, сотни отрубленных голов и членов тела в подвале под кухней, вырезанные у трупа ягодицы, вареная девочка в котле у матери, домашние кладбища и некрофил, посещавший ночами женские трупы, — это было, так сказать, рядовое речевое меню ленинградца, покинувшего блокадное кольцо.

Рональд тоже мог бы поделиться кое-чем из личного опыта военного дознавателя: в прошлую зиму, когда солдат из разведроты получил от матери посылку с салом, ни с кем не поделился, съел все пять килограммов за ночь и умер от заворота кишок, история эта имела даже уголовное продолжение, и расследование провел Рональд. Труп солдата пролежал месяц в полевом морге, из-за отсутствия дров для обогрева временной анатомички. После вскрытия, непереваренное сало бросили назад, во вспоротый живот чревоугодника, но сторож морга, уже в одиночестве, снова вскрыл утробу мертвеца, извлек сало, перетопил и «пустил в продажу». Сторож этот был старым солдатом, и дознаватель всячески пытался смягчить ожидавшую его суровую участь — доносчик-анатом был противнее и нажаловался властям исключительно из-за неудачи с шантажом: вероятно, простить себе не мог, что сам не догадался утилизировать сало, так сказать, как вторичное сырье... Сколько таких историй выслушали подавальщицы пищи в Кабонах!